Этот обязательный отдых раздражил его, как будто бы от него зависело изменить обстоятельства дела. Он сказал себе: "Что бы подумала обо мне Дерюшетта, если б могла увидеть, что я тут сижу сложа руки?"
Однако этот отдых был, может быть, не лишним.
"Пузан" был теперь в его распоряжении, он решил провести в нем ночь.
Он отправился за овчиной на Большой Дувр, возвратился, поужинал несколькими морскими каштанами, выпил последние капли пресной воды из пустой почти манерки, обернулся с удовольствием в теплую шерсть овчины, лег, как сторожевая собака, возле машины, надвинул шапку на глаза и заснул.
Он спал крепко. Так спят только после законченного дела, но среди ночи точно его кто-нибудь толкнул: он проснулся и открыл глаза.
Дувры над его головой были освещены каким-то отражением. По всему черному фасаду утеса мелькал отблеск пламени. Откуда это пламя?
От воды.
Море было необыкновенно.
Вода точно горела, в ущелье и вне ущелья, всюду, куда только достигал взгляд. Она, однако, не была красна, нисколько не напоминала сильного, багрового пламени кратеров и жерл. Ни колебанья, ни пыла, ни пурпура, ни шума. Синеватые полосы стлались по волнам складками савана. Широкое, бледное сияние трепетало над водой. То было не зарево, а призрак пожара.
Моряки Ламанша знакомы с этим фосфорическим горением, полным значения для плавающих в море.