-- Я играю только вперед на двадцать, -- вздохнул Бурдо.
-- А я на пятьсот, -- завопил Женжине, -- я продулся. Эй, Марта, скажи-ка, милочка, что сталось с этим писакою, твоим обожателем. Все еще любишь его, шельма? Да ну, брось, не куксись, разве не видишь, что я шучу? Опрокинем-ка по чашечке кофею и по рюмочке, хочешь?
-- На сцену, на сцену! -- крикнул помощник режиссера.
-- К черту! -- заорал Женжине в бешенстве.
Но занавес поднялся, и пришлось актеру скрыть свое раздражение и выйти на сцену.
Лео, только что вошедший, поцеловал Марту и спрятался в одну из кулис.
Пьеса с треском провалилась. На сцену полетели огрызки яблок, уханье вроде совиного заглушило шум, который производили в оркестре три лысых старца печального образа, щекотавшие животы виолончелей. Марта и Лео спаслись бегством, как и все остальные. Занавес упал. На сцене оставались еще Женжине и два автора пьесы, трагически смотревшие друг на друга.
Актер утешил их ласковыми словами.
-- Молодые люди, -- сказал он, -- если ремесло драматурга не дает вам хлеба, то, по крайней мере, оно награждает вас яблоками. Они пригодятся вам для тортов. Что же касается моего мнения о вашем произведении, то вот оно каково: те, кто вас освистывал, святые люди; те, кто меня бомбардировал, -- мерзавцы. А засим честь имею кланяться.