-- Знаешь что, Марта? -- сказал Женжине, очень бледный, -- мне ох как хочется надавать тебе оплеух, которых ты стоишь.
-- Оплеух? Ты? Не подходи, а не то я разобью этот графин о твою башку.
Женжине не стал дольше ждать: он ринулся на нее, край брошенного ею графина ударил его по голове, но он ухватил ее за руки и со всего размаха швырнул на пол.
Сильно ушибшись, она поднялась и посмотрела на него взглядом, в котором было больше удивления, чем гнева.
-- Ты свое заработала, -- сказал актер, -- ступай теперь спать.
И он вышел, дважды повернув за собою ключ в замке. Он стал спускаться по лестнице, потом хлопнул себя по лбу, опять поднялся, приоткрыл дверь и сказал Марте:
-- Кстати, знаешь ли, если тебе угодно пойти к Лео, я тебя не удерживаю, душа моя.
Она не промолвила ни слова.
IX
Женжине рассудил правильно. Марта дошла до той психической стадии, когда чувства живут только судорогами. Любовь, боязливая, питающаяся только грубостью и оскорблениями, нервная система, напряженная до крайности и растягивающаяся только под давлением физической боли, упоение грязью, умиленная ненависть самки к мучающему ее самцу, бешеные вспышки возмущения против рабства, желание ударить своего укротителя, хотя бы тот потом раздавил свою жертву, -- все это довело Марту почти до умопомешательства. У нее бывали минуты безволия и прострации, когда она принимала побои не шевелясь, пока, вопя от боли, не начинала его умолять пощадить ее жизнь. Но и взрывы бывали, бывали мгновения, когда она бросалась на него с яростью и ревом, испытывала острое наслаждение, вцепившись в него, покатившись на пол, разбивая все, что попадалось под руку, а затем, задыхаясь, страстная и дикая, она обхватывала своими омертвелыми руками подлого балагура, который уходил вниз подкрепиться водкою и говорил гостям, испуганным криками: