-- В таком случае вы хорошо сделаете, если уберетесь ко всем чертям!
Он был изумлен, пробормотал несколько ругательств, но в конце концов забрал свой шелковый ночной костюм и исчез.
Когда он вышел, она легко вздохнула и, подбежав к шкапу, разом опрокинула в себя большой стакан вишневки, а потом с яростью схватила бутылку и стала тянуть прямо из горлышка.
Напившись, она заболела, и еще мрачнее стало у нее на душе. Молодые люди приходили к ней толпами, предлагая себя в заместители изгнанного друга; она предпочла иметь их всех вместо одного и зажила снова по-прежнему, не испытывая никакого чувства, никакой нежности ко всем этим людям, проходившим вереницей перед ее постелью, словно ее сжигал пожар любви. Она до того дошла, что стала брать в любовники профессиональных сутенеров с хохолком на лбу и в картузах набекрень. Эти подлецы внушили ей еще большее омерзение, и она устроилась так, что проводила ночи одна. Тогда под пологом бледного шелка, страдая неизлечимой бессонницей, она принялась перебирать в памяти прошлое. Вспомнила со слезами свою девочку, умершую сейчас же после рождения, и почти с любовью -- молодого человека, заботившегося о ней в те страшные дни; затем, перед нею разворачивалась ее жалкая жизнь, подобно меняющимся картинам калейдоскопа, она содрогалась, измеряя глубину своего падения, и призрак публичного дома возник перед ней, возрождая время, когда она служила любым прихотям плоти.
Припомнилось ей, как она в смущении вошла и как сердобольные с похмелья женщины говорили ей: "Не бойся, привыкнешь скоро". Потом ее раздели, и она оказалась одетой только в кисейный пеньюар, сквозь который просвечивало ее розовое тело. Принесли стаканы и стали пить пиво и играть в карты до прихода Лири, парикмахера, заведовавшего прическами женщин. Когда у каждой над макушкой воздвигалась башня накладных волос, а надо лбом повисли пукли в ленточках и цветочках, опять взялись за карты в ожидании часа, когда надо было сняться с якоря, держа курс на Лесбос или Цитеру; наконец, после обеда, все сошли в залу, а у порога стояла на дозоре мамаша Жюль...
...Приходили двое, трое, двадцать человек; заказывали выпивку, поднимались на второй этаж, потом раздался звонок, -- и все женщины, толкаясь, щипля, щекоча друг друга, скатывались по лестнице, и в красном освещении газовых рожков мелькала вихрем театральная мишура их нарядов, или вырисовывалась на поддельном мраморе стен их белая нагота.
Так ждали одиннадцати часов, стол был накрыт к ужину, и весь эскадрон, опять поднявшись наверх, объедался вареной колбасой, тартинками с свининой, кроличьим мясом с картофелем, -- до нового звонка: наскоро проглотив недожеванный кусок, они тогда с криками и грохотом в двадцатый раз мчались в залу и опять возвращались, за исключением одной или двух, которые приходили позже и у которых сквозь чулки поблескивали серебряные или золотые монеты.
Но крайнего напряжения содом достигал к часу ночи. Гостей все прибывало; тут уж топот ног и визг не умолкали ни на миг, женщины состязались между собою в глупости и веселии. Они прыгали, тряслись, извивались, скаля натертые пемзою зубы из-под пунцовых губ. Подхлестываемые вином, пришпоренные алкоголем, они ржали, брыкаясь, или валились утомленные и вялые на диваны.
Случалось иногда, в четвертом часу ночи, когда все женщины спрашивали у мужчин, который час, и оглушали их вечным припевом "угости пивом", -- входил гость и говорил одной из них: "Одевайся, едем со мной", и садился, скрестив ноги, куря сигару, ожидая вручения покупки, завернутой в черную шаль; на лестнице раздавались тогда голоса, женщина просила рубашку у хозяйки, булавками пристегивая юбки, взятые у подруг; наконец сходила вниз, смыв с себя пудру и румяна, и целовалась на прощанье с приятельницами, словно боялась, уезжая ночью неизвестно куда, что уже не вернется. Спускалась по лестнице к выходу, а хозяйка, перегнувшись над перилами, резко кричала вдогонку отданной напрокат: "Я жду тебя завтра в полдень, не развлекайся по дороге".
Эта добела накаленная жизнь, это кувырканье, эти пируэты, эти драки между женщинами из-за ленты или из-за мужчины и примирения в чаду галопа -- все это было для Марты гипнозом, притяжением бездны, над которой наклоняешься; она со странным удовольствием вспоминала эту хмельную лихорадочную атмосферу, в которой она корчилась и ярилась, подобно воющим и пляшущим дервишам, доходящим до исступления в своих бешеных, головокружительных хороводах.