Да, благодаря Женжине, который за нее поручился, объявив о своей готовности жениться на ней, она вышла из-под полицейского надзора и при мысли, что ей предстоит снова попасть в списки этого скота, который должна держать под наблюдением и травить полиция, у нее мороз пробегал по коже.

Она не скрывала от себя мучительных сторон этого рабства и всё же влеклась к нему, как насекомое к свету лампы. Да и все, любые бури, беспощадная травля, все казалось ей лучше этого раздражающего одиночества, которое снедало ее.

Приходя в себя от этих видений, с туманом в голове, с ледяным потом на лбу, она задыхалась в своей комнате, выходила иногда подышать свежим воздухом и пробиралась вдоль стен волочащеюся походкою, с жестами умирающей. Утренняя прохлада, яркое солнце рассеивали эти грезы, и она падала на скамью в общественном саду или сквере, глядя в землю, роя песок носками ботинок, пропуская его сквозь пальцы. При виде детей, лепивших пирожки жестяными формочками, она приходила в отчаяние. Они напоминали ей те годы, когда и она валялась в песке и втыкала веточки в кучку камешков. Тогда она пускалась бродить по Парижу и однажды, шатаясь бесцельно по улицам, очутилась перед какой-то казармою в тот час, когда нищие приходят за бесплатным обедом.

Она остановилась в тупике, образованном с одной стороны казармою и кабачками, где под сенью ветвистых сосен пили вино несколько толстых стариков, с другой -- лавчонкою, где продавались оладьи, жареный картофель, молоко и сливки, и магазином старьевщика, у которого на двери висели в беспорядке расползшиеся кринолины, звеневшие на ветру своими проволочными каркасами.

Поближе к выходу из тупика три дерева с морщинистыми стволами выпрастывали из землистых рукавов свои жалкие и уродливые руки.

Кучка несчастных валялась в грязи, в ногах у этих трех деревьев. Нищенки с чахлою грудью, с глинистым цветом лица, калеки, слепцы, выводки сопливых ребятишек, сосавших пальцы, ждали корма.

Сидя на корточках или лежа вповалку, они держали в руках невероятную посуду: кастрюли без ручек, перевязанные веревками глиняные горшки, гнутые кружки, дырявые миски, чайники без ушек, горшки из-под цветов, заткнутые снизу.

Солдат им сделал знак, и все они кинулись вперед, пригнув головы, с собачьим лаем, а наполнив посуду, убежали с алчностью во взглядах и принялись пожирать похлебку, сидя на плитах панели, свесив ноги в лужу.

Марта содрогнулась, заметив одного старца, хлебавшего суп прямо из судка, и в замешательстве глядела на это лицо, поросшее серой бородою, на мигающие мутные глаза, на красный нос, прорезавший дряблую омертвелую кору щек. Пушистый череп; державшиеся на веревках лохмотья цвета коровьего навоза; заношенные, продырявленные, измызганные штаны; заскорузлый, замусоленный от дождей и солнца, сморщившийся жилет; неописуемые башмаки, стоптанные, растрескавшиеся, приоткрывшие оконца рыжей кожи, чтобы пропустить в них пальцы ног; наконец, эта фигура, расшатанная беспутною жизнью, эти мерзко трясущиеся колени, эти руки, дергавшиеся механически во всех направлениях... У нее защемило душу от жалости, и она побледнела, когда нищий приблизился к ней и тихо сказал:

-- Узнаешь меня? Я -- Женжине.