Приходил он и в следующие дни, ухаживал за нею; словом, как-то вечером добился того, что увел ее к себе.
Женжине, следивший за маневрами молодого человека, пришел в неистовую ярость, которую излил бурными потоками на груди своего товарища и друга Бурдо.
Оба они сидели за столом в одном из самых мрачных кабачков и пили. Мой долг перед истиною заметить, что начал он пить еще днем; он говорил, что у него в горле -- сушь пустыни, и орошал он эту пустыню волнами вина; голова у него вскоре начала склоняться все ниже, ниже на стол, нос попал в рюмку, и, не обращаясь к своему приятелю, который дремал, охмелев еще больше, пожалуй, он изрыгал монолог, прерываемый иканием и подергиванием.
-- Дура девчонка, ах, какая дура, просто поразительно, до чего она глупа, помилуйте, любовник -- это хорошо, когда он богат, а иначе лучше остаться при старом мурле Женжине... Что и говорить, он не красавец... Женжине... немолод, это тоже правда... Но артист! Артист! А она предпочла ему кота, который стихи сочиняет... При таком ремесле подохнуть можно, это ясно, какой голос... не сегодняшний, конечно... Сегодня я охрип, как черт... Все это мне напоминает песню, которую я пел в Амбуазе, когда был первым тенором... Эх, угасшая моя слава!.. Песню про "мою жену и мой зонтик". Дурацкие, впрочем, куплеты! Словно баба и зонтик -- не одно и то же! Оба они выворачиваются и предают тебя, когда погода дрянь. Эй, Бурдо, слушай, я говорил тебе, что был ей отцом, благородным отцом, позволявшим ей стрелять глазами в богатых мужчин, но перед этакой голью, перед таким оборванцем, стихоплетом -- ни-ни, не сметь, к черту! Я становлюсь строгим отцом!
И растроганный до слез Женжине так хватил по столу кулаком, что вино в его рюмке заволновалось и забрызгало крупными красными каплями его старое бритое лицо.
-- Дождь на улице, дождь в душе, -- продолжал он, -- почтение честной компании, иду спать. Эй, Бурдо, пойдем! Встань, твой друг зовет тебя. Это пелось когда-то в Амбуазе, вот не помню только, на какой мотив... Ах, проклятье, какие были у меня тогда верхи, какие низы! О ад, о муки! Подумать только, что все это потеряно вместе с волосами! А ты, мошенник, -- крикнул он официанту, -- вот горящие угли, потуши их, потуши их, получи за пять бутылок. Смело вперед, паладины, и плевать на мещан!
С этими словами он подхватил под руку Бурдо, который шлепал туфлями, посапывал носом, тряс животом, покачивал головою и во все горло пел дифирамб хорошему вину.
II
После десяти лет бесплодной борьбы и невыносимой нищенской жизни художник Себастьян Ландузе, достигши некоторой известности, женился на Флоренции Эрбье, работавшей на фабрике поддельного жемчуга. На беду, его здоровье, уже расшатанное излишествами в работе и любви, с каждым днем ухудшалось, легочная болезнь свалила его, он промучился полгода, умер и был похоронен, по бедности, в углу общественного кладбища.
Жена его, вялая и слабая по природе, воспрянула под влиянием постигшего ее удара и бодро взялась за работу; она умерла, когда дочь ее Марта уже достигла пятнадцатилетнего возраста и обучалась ремеслу. Жена, как и муж, погребена была на общественный счет.