Марта зарабатывала в ту пору на фабрике поддельного жемчуга четыре франка в день, но это был тяжелый и нездоровый труд, и часто она была не в силах работать.
Поддельный жемчуг изготавливается из чешуи рыбы уклейки. Чешую толкут и превращают в своего рода кашу, которую необходимо безостановочно перемешивать. Вода, щелочь, рыбья чешуя -- все это гниет и становится, при малейшем повышении температуры, очагом заразы, так что месиво это нужно приготовлять в погребе. Чем оно старше, тем больше ценится. Оно хранится в тщательно закупоренных бутылях и время от времени подвергается новому перемешиванию в щелочной ванне.
На бутылках, как у некоторых виноделов, помечается год их наполнения; подобно виноградному соку, этот светящийся сок повышается в качестве с течением времени. Впрочем, и без ярлыков можно отличить молодые склянки от старых: первые словно покрыты черноватой полудою, а вторые кажутся наполненными ртутью. Когда этот сироп как следует сгущается и приобретает надлежащую однородность, работницы при помощи трубочек вдувают его в крохотные стеклянные сосуды, шарообразные или грушевидные, смотря по форме жемчужины, и промывают все это спиртом, который также вдувают через трубочки, чтобы высушить массу; затем остается только, для придания веса стеклу и сохранения его амальгамы, накапать ярого воска в жемчужину. Если она имеет надлежащий серебристый оттенок и представляет собою то, что фабриканты называют изделием среднего качества, то цена ей от трех франков до трех с половиною.
Таким образом, Марта весь день наполняла стеклянные шарики, а вечером, после работы, уходила в Монруж к дяде с материнской стороны, инструментальному мастеру, или возвращалась домой и, дрожа от холода в своей пустой комнате, поскорее ложилась в постель, чтобы постараться сном забить тоску долгих светлых вечеров.
Она, впрочем, была девушкою странною. Непонятное томление, отвращение к работе, ненависть к нищете, болезненное влечение к неведомому; непримиренное с судьбою, мучительное воспоминание о тяжелых голодных днях у постели больного отца; убеждение, выросшее из затаенной злобы непризнанного художника, что одно только покровительство, приобретенное ценою любых подлостей и низостей, всесильно в этом мире; тяга к богатству и блеску; унаследованное от отца предрасположение к неврастении; какая-то инстинктивная лень, перешедшая к ней от матери, такой мужественной в тяжелые мгновения, такой малодушной, когда необходимость не терзала ее, -- все это неистово бродило и кипело в ней.
Мастерская, к несчастью, меньше всего была способна поддержать ее иссякающее мужество, укрепить ее шаткую добродетель.
Женская мастерская -- это преддверие Сен-Лазара. Марта скоро привыкла к беседам своих подруг; весь день сгибая спину над ковшом с чешуею, покончив с одной жемчужиной и принимаясь за другую, они тараторили без умолку, но все об одном и том же; всегда разговор вертелся вокруг мужчин. Такая-то жила с очень порядочным господином, получала от него столько-то, и все восхищались ее новым медальоном, ее кольцами, ее серьгами; завидовали ей и выпрашивали у своих любовников такие же подарки. Стоит девушке попасть в такое общество -- и она погибла; разговоры воспитанников в учебном заведении -- ничто по сравнению с теми, какие ведутся среди мастериц; мастерская -- пробный камень добродетели, золото в ней редкость, меди -- вдоволь. Не верьте романистам: не любовь толкает девушку на падение, не порыв чувственности, а в значительной степени тщеславие и в наибольшей доле -- любопытство. Марта внимала подвигам своих подруг, рассказам об их сладостных и убийственных сражениях, расширив глаза, с горящими как в лихорадке губами. Они смеялись над нею, называли ее "дурочкой". Судя по их словам, все мужчины были отъявленными дураками. Такая-то накануне вышутила одного из них, не придя на свидание: пусть подождет, сильнее проголодается; другая мучила своего любовника: он тем крепче ее любил, чем чаще она ему изменяла; все обманывали своих обожателей или вертели ими как хотели, и все хвастались этим.
Марта уже не краснела, когда слышала гнусности, она краснела оттого, что не стояла на уровне подруг. Она уже решила отдаться, только ждала благоприятного случая. К тому же жизнь, какую она вела, была для нее невыносима. Никогда не посмеяться, не повеселиться! Единственное развлечение -- дом дяди, лачуга, снимаемая понедельно, где копошились в тесноте дядя, тетка, дети, коты и собаки. По вечерам играли там в лото, в эту идеально глупую игру, и фишками служили пуговицы от брюк; по большим праздникам выпивали по рюмочке горячего вина, а иногда лакомились печеными каштанами. Эти услады бедняков приводили ее в отчаяние, и она предпочитала ходить в гости к подруге, у которой был сожитель. Но молодые люди не переставали целоваться. Роль третьего лица при таких дуэтах всегда смешна, поэтому она уходила от них в еще более раздраженном и грустном настроении. О, она пресытилась этой одинокой жизнью, этим непобедимым влечением к ласкам и золоту! Надо было покончить с таким состоянием, и она об этом раздумывала. Каждый вечер ее преследовали двое -- человек уже пожилой, обещавший ей золотые горы, и юноша, живший в одном с нею доме, этажом ниже: он встречался с нею на лестнице и мягко просил прощения, когда его рука касалась ее руки. Выбор не представлял затруднений. Старик одержал верх на этих весах сердца, где на одной чаше лежали только приятная внешность и молодость, а на другой -- меч Бренна: благосостояние и золото. Старый еще тем прельстил девушку, что обладал манерами благовоспитанного человека, между тем как любовники ее подруг все были невежами или приказчиками. Она уступила... и не могла бы даже в свое оправдание сослаться на страсть, палящую, как огонь, и побуждающую отдаваться телом и душою... Она уступила и почувствовала глубокое омерзение. Однако на следующий день рассказала приятельницам про свое падение, о котором в действительности жалела. Показала, что гордится смелым поступком, и на глазах у всей мастерской взяла под руку старого негодяя, купившего ее. Но недолго она храбрилась; нервы ее возмутились, и как-то вечером она выбросила за дверь и деньги и старика и решила зажить прежнею жизнью. То же происходит с начинающими курильщиками: их тошнит, они клянутся бросить курение и опять за него принимаются, пока желудок не даст себя укротить. После первой трубки -- вторая, после одного любовника -- другой. На этот раз она захотела полюбить одного молодого человека, как если бы это делалось по заказу. Он, со своей стороны любил ее... почти, но был так почтителен и кроток, что она ожесточилась и стала мучить его. Кончилось тем, что они разошлись по взаимному согласию. О, потом пошло как у других: в неделю, в три дня, в два, в один -- она пресыщалась ласками новых любовников. Затем она заболела, а как только встала с постели, очередной сожитель покинул ее; в довершение беды врач ей строго запретил работать на фабрике жемчуга. Что было делать? Что предпринять? Это была нищета, тем более гнетущая, что воспоминание о роскоши, которую она изведала с первым любовником, не покидало ее. Она попыталась заняться другим ремеслом, но низкие заработки отбили у нее охоту продолжать попытки. Как-то вечером голод загнал ее в грязь проституции; она растянулась в ней во весь рост и уже не вставала.
Она покатилась под гору, проедала все свои случайные заработки, голодала и холодала. Пройдя школу новой профессии, она получила степень рабыни первого встречного, специалистки по страстям. На публичном балу, где она искала счастья в обществе какого-то дылды с глазами цвета сиенской глины, она свела знакомство с молодым человеком, искавшим, казалось, приключений. Красные, как смородина, губы Марты, лукавая гримаска, какую она строила, когда он с нею шалил, осанка уличной богини, взгляд ее, жгучий и томный, -- все это соблазнило простодушного юношу, и она увела его к себе. Это приключение вскоре перешло в привычку. Кончилось тем, что они зажили вместе. Их гнали из гостиницы в гостиницу, пока они не забились наконец в отвратительную нору на улице Шерш-Миди.
Не дом, а грязная ночлежка. Ржавая дверь в пятнах цвета охры и бычьей крови; длинный темный коридор, где стены сочились черными, словно кофейными, каплями; ветхая лестница, скрипевшая при каждом нажиме сапога, пропитанная гнусным смрадом сточных вод и отхожих мест, двери которых распахивались от сквозняков. В третьем этаже этого строения они занимали комнату, оклеенную обоями в цветочек, порванными во многих местах, и сквозь дыры мелкой пылью сыпалась штукатурка. В лачуге этой не было даже жалчайшей роскоши меблированных комнат -- вазочек из алебастра и раскрашенного фарфора, часов без стрелок, засиженного мухами зеркала или цветной гравюры с изображением Наполеона, раненного в ногу, садящегося на коня. С потолка падали желтые капли, а пол со своими плитками яркого лака напоминал больную кожу, покрытую красной сыпью. Меблировка состояла из деревянной старой кровати, стола без ящика, ситцевых занавесок, заскорузлых от грязи, стула без сиденья и ветхого кресла у камина, которое развлекалось в одиночестве тем, что смеялось всеми своими дырами и показывало, словно дразня жильцов, языки черного волоса сквозь все щели своих бархатных морд.