Он скрылся в хлеве, оглашаемом взвизгиваниями Норины, опустившейся перед коровой на колени и покрывавшей ее щеки поцелуями. Корова продолжала стонать.
-- Сдается мне, что дело идет к развязке, -- возгласил пастух. Он сбросил с себя куртку и задвинул на затылок фуражку.
В выдавливающемся из коровы прозрачном пузыре показались угловатые коленки. Пастух прорвал пузырь, и показались конечности, кровавые, как плохо прожаренные телячьи ножки, которые подают в дешевых ресторанах. Жак, оставаясь на пороге, увидел, как пастух и дядюшка Антуан задвинули в корову обернутые в паклю руки и начали что-то тащить оттуда, ругаясь и божась. Хлев сотрясался от мычания страдалицы.
-- Ах, чтоб тебя разразило! Крепче держи, парень! Нет, нет, куда суешь? Прямо! Ведь вот какой здоровый черт!
И вдруг огромная липкая масса вывалилась вместе с кусками последа и слизи на приготовленную кучу соломы, и тут же кровавое отверстие, открывшееся в крупе коровы, закрылось, словно на пружинах.
-- Ишь ты! Гляди-ка, вон какой! Ах, чтоб тебе провалиться! -- ворчал дядюшка Антуан, вытирая соломой теленка, который пытался подняться на передние ноги и мотал головой из стороны в сторону.
Норина вошла с дымящимся ведром вина.
-- Овса в вино не положили? -- уточнил пастух.
-- Нет, милый.
-- Это хорошо, потому что, видите ли, овес, он горячит. Конопляное семя можно, если хотите, но только не овес.