В тридцать пятом году царствования императора Киев Лонга. пекинский двор назначил в Ла-Ссу двух уполномоченных, из которых одного звали Ла, а другого -- Пу. Народ назвал их Кин-Чаи Лопу, последнее слово значит репа и народ, всегда неблаговолящий Китайцам, очень тешился таким смешным прозвищем. Этих двух мандаринов в особенности недолюбливали за их дерзкое вмешательство во внутренние дела, решение которых принадлежало одному Тале-ламе. Они привели в Тибет и китайские войска, под предлогом защищать страну от непализийских народов. Но настоящая цель была покорить себе Тибетан, упорно сопротивлявшихся противузаконным поступкам мандаринов. Тогдашний Номехан употреблял все свое влияние, чтобы ограничить власть Кин-чайев. Раз, когда он отправлялся к ним, молодой лама бросил в носилки записку с словами: лопу, ма, са! т. е. "берегись репы!" Такое неопределенное предостережение не удержало однако Номехана от визите. Но когда он разговаривал с послами, в комнату вбежали китайские солдаты, убили его и отрезали ему голову. Тибетанский повар, служивший мандаринам и бывший в соседней комнате, вбежал сюда, охватил его голову, и, насадив ее на пику, обежал с нею все улицы, вызывая народ к мести. Город взволновался. Все взялись за оружие, и Кин-чаи первые пали жертвою ярости народа. Где только попадались Китайцы их убивали на месте и эта страшная резня распространилась по всему Тибету до границ китайских провинций Ссе-Чуэн и Юн-Нан. Император выслал против бунтующих войско, но оно было побеждено Тибетанами; тогда правительство императора начало переговоры, в которых китайская политика взяла верх, как всегда.[242]
С тех пор все идет по старому и между обоими государствами господствует полное согласие.
Китайцы не содержат в Тибете большого войска. От Ссе-Чуэна до Ла-Ссы солдаты размещены только по сторожевым станциям, для конвоя императорских курьеров и чиновников; в Ла-Ссе находится только несколько сот человек -- в качестве телохранителей посланника. От столицы на юг до Бутана тянется такая же сторожевая линия, но караул здесь очень плох. На границе стоят китайские и тибетские солдаты, оберегая переход через гималайские горы, по другой стороне которых стоят уже английские стражи. Кроме упомянутых Китайцев, других нет в Тибете и въезд в эту страну строго запрещен. Все китайские солдаты и мандарины получают жалованье от пекинского правительства, и, прослужив здесь обыкновенно три года, сменяются другими. Некоторые испрашивают дозволение остаться в Ла-Ссе или в других городах, по дороге к Ссе-Чуэну, но их очень мало. Они всеми мерами стараются надувать Тибетан и приобрести состояние. Иные женятся на Тибетанках. Редкий Китаец привязан к жене своей и дочерям; нажившись хорошенько, он берет с собою только сыновей и уезжает на родину, бросая остальную семью. Тибетане боятся Китайцев, Качисы презирают их, а Пебуны насмехаются над ними.
Наши иностранные лица с самого начала не остались незамеченными и обращали на себя большое внимание жителей Ла-Ссы: на улицах все останавливались и смотрели на нас. Одни считали нас за муфти из Кашмира, другие -- браминами или ламами из северной Монголии, иные же купцами из Пекина, переодевшимися для того, чтобы можно было присоединиться к посольскому каравану. Но когда все уверились, что мы не из Кашмира, не из северной Монголии и не из Индии или Китая, то решили, что мы белые Азары. Это звучное слово было нам незнакомо и мы спросили: каких людей называют этим именем. Нам объяснили, что это многочисленное племя Индии, самые ревностные Буддисты, отправляющие иногда пилигримов в Ла-Ссу. Азары, бывшие здесь до нас, имели темную кожу, а так как наша была белая, то нас и назвали белыми Азарами. Мы конечно должны были отклонить от себя и эту честь. Но что сначала было одним только любопытством, стало теперь серьезным вопросом: многие начали считать нас Русскими или Англичанами из Калькутты, приехавшими сюда узнать местность и людей,[243] составить ландкарты и потом пожалуй и завоевать область Тале-ламы. Если бы мнение это утвердилось в народе, нас могли бы и казнить, разрубив по обычаю страны на четыре части; ибо в Тибете ненавидят Англичан, считая их ненасытными завоевателями и весьма недоверчивы к ним. Мы потому решились положить конец всем подозрениям и загадкам. В Ла-Ссе закон повелевает всем иностранцам явиться к полицийместеру города. Мы так и поступили, объяснив, что мы из Франции, страны лежащей под западным небом и пришли сюда проповедовать христианство. Полициймейстер был очень сух, как истинный бюрократ; он флегматично вынул из-за уха бамбуковую писчую палочку, записал наши слова и, вытирая палочку волосами, повторил несколько раз: "Франция, христианская вера" и потом, заткнув перо за ухо, сказал: як порэ, т. е "хорошо". Мы ответили тему-ш у, "останься с миром", высунули язык и ушли, весьма довольные тем, что покончили с полициею. Теперь мы мало заботились о том, что народ будет думать о нас. Пробыв так долго в Китае, под гнетом стеснительных законов, мы были рады, что очутились в гостеприимной стране, где были свободны, как птицы. Тибетане не так исключительны, как Китайцы: в Ла-Ссе может поселиться всякий иностранец, может торговать или заниматься ремеслами и никто не стесняет свободу его действий. Что Китайцы не ездят в Тибет и не поселяются здесь -- вина пекинского правительства, запрещающего это своим подданным. И еслиб Англичане не наводили страх на Тале-ламу своими завоевательными планами, то и они имели бы свободный доступ в Тибет.
Мы доказали прежде сходство Буддаизма с Католицизмом. Рим и Ла-Сса, Папа и Тале-лама (Не Далай или Далаё-лама, но Тале-лама. Монгольское слово Тале значит море. Великого ламу Тибета называют так потому, что он считается морем мудрости и могущества.) также представляют интересное сходство. Правление в Тибете находится в руках духовенства, как и в церковной области Италии. Тале-лама церковный и политический глава страны; в его руках законодательная и исполнительная власть, он управляет всем. Сводом законов служит обычай и некоторые уставы Тоонг-Кабы. Когда он превращается, т. е. умирает, душа его переселяется в ребенка и[244] существование Будды не прерывается. Выбор производятся Гутукту -ламами (в роде кардиналов), первыми сановниками иерархии после Тале-ламы. Как видимый бог, Тале-лама не может нисходить с высоты своей святыни до того, чтобы заниматься всеми земными мелочами; ему докладывают только самые важные дела и то на столько, сколько ему угодно. Его власть ничем не ограничена.
За Тале-ламою, которого Тибетане величают также Ниан-Нган-Рембучи, т. е. "высочайший клад", стоит выше всех Номехан или духовный царь, называемый Китайцами Тсанг-ванг, т. е. "царь Тибета". Он назначается Тале-ламою из Шаберон, служит пожизненно, и может быть лишен места только в случае политического переворота. Им и четырьмя Калонами управляется страна. Калоны назначаются тоже Тале-ламою из лиц по списку, составленному Номеханом; они не духовного звания и должны быть женаты. Продолжительность службы Калона неопределена; когда Номехан находит его недостойным, он докладывает Тале-ламе, который может удалить Калона, если находит обвинение справедливым. Низшие чиновники назначаются Калонами большею частию из духовных. Провинции делятся на округа, которыми начальствуют Гутукту-ламы. Они небольшие духовные государи, получающие право власти от Тале-ламы. Иные из них часто ведут войны с соседями, к которым побуждают их грабеж и пожары; самый сильный из них Банджан-Рембучи, который живет в Джаши-лумбо, "горе оракула"; этот город столица южного Тибета и находится в восьмидневном расстоянии от Ла-Ссы. Теперешний Банджан знаменит своею великою святостью: его последователя говорят, что он не уступает в ней Тале-ламе и его духовная власть так же велика, как и последнего. Но общественное мнение такое, что светская власть Тале-ламы превосходит власть Банджана-Рембучи. Рано или поздно между обоими соперниками наверно произойдет серьезное столкновение.
Теперешний Банджян-Рембучи человек лет 60, величественного роста и по годам своим удивительно бодр и свеж. Нам рассказывали, что он происходит из Индии: первое воплощение его произошло будто за несколько тысяч лет, в знаменитой стране Азаров. Физиогномисты в Ла-Ссе, узнавшие в нас белых Азар, советовали нам ехать к нашему соотчичу Банджану-Рембучи, у которого найдем радушный прием. Ученые ламы, занимающиеся буддистской генеалогией, объясняют, что[245] Банджан, переселявшийся столько раз в Индустане, очутился наконец по той стороне Тибета и набрал своею резиденциею Джаши-Лумбо. Он пользуется неимоверным уважением. Тибетане, Монголы и другие Буддисты называют его "великим свитым" и, произнося его имя, складывают руки и подымают глаза к небу. Они считают его всесведущим, уверяют, что он говорит на всех языках мира и может объясняться с пилигримами целого света. Особенно Монголы верят в его великую чудотворную силу и во всяких нуждах и опасностях всегда молятся ему как Бокте, т. е. "святому". Пилигримы, посещающие Ла-Ссу, всегда отправляются отсюда в Джаши-Лумбо, на поклонение Банджану. Ежегодно монгольские караваны привозят туда несметные богатства. Банджан берет золотые и серебряные палочки правоверных и дарит им взамен кусочки своего старого, изношенного платья, бумажки с тибетскими надписями, маленькие фигурки из жженой глины и красные пилюли, исцеляющие будто от всяких болезней. Пилигримы с благоговением берут все эти безделицы, зашивают их в ладонки и постоянно носят при себе.
Все, странствующие в Джаши-Лумбо, духовные и светские, мужичины и женщины, поступают в братство Келанов, основанное Банджаном. Все Буддисты мечтают о счастии принадлежать к этому братству и можно предвидеть, что оно в будущем произведет большие перевороты в гористой Азии, Уже теперь ждут великой катастрофы, о которой распространены пророчества разного рода. Говорят именно, что при новом переселении святой из Джаши-Лумбо, т. е. Банджан-Рембучи, не воплотится вновь как доселе, в западном Тибете, но в степях, обитаемых Уриянгваями, в Тиая-шан-пэ-лу, между небесною горою и Алтаем. Много лет он проживет в безызвестности, молитвой и добрыми делами приготовляясь к великим событиям будущего. Тогда вера ослабеет в сердцах многих и только принадлежащие к братству Келанов не поколеблются в ней. В то несчастное время Китайцы займут горы и долины, и употребят все меры, чтоб завладеть достоянием Тале-ламы. Но это не долго продлится: Тибетане восстанут поголовно и в один день все Китайцы будут убиты, так что ни один не вернется на родину. Через год после этого кровавого дня, император вышлет против Тибета многочисленное войско: тогда кровь польется струями, реки сделаются от нее красны и наконец Китайцы[246] все-таки останутся повелителями страны. Но и это не долго продлится. Тогда Банджан явится народу и сделает воззвание к Келанам. Мертвые, принадлежавшие раз к этому братству, восстанут и все соберутся в Тиан-шан-пэ-лу, в обширной долине. Там Банджан раздаст всем ружья и стрелы и предводительствуя сам громадным войском, истребит всех Китайцев. Тогда он завоюет Тибет, Китай, Монголию и великое государство Ороса (Россию) и станет всемирным владыкой. Тогда вновь процветет Буддизм, везде воздвигнутся монастыри и буддистские молитвы раздадутся по всему свету.
Мы приводим только общий очерк пророчества, распространенного в народе со всеми подробностями каждого эпизода. Весь буддистский мир верит в это пророчество, даже проживающие в Ла-Ссе Китайцы; не смотря однако на это, они совершенно спокойны, надеясь, что это время еще далеко. Впрочем теперь уже все чуют, что Банджан подготовляет большую революцию, которой он будет главою. Все свободное. от молвив время он проводит в военном обучении Келан. Он сам пользуется славой искусного стрелка из лука и ружья и хорошо владеет копьем; он приготовляет большую конницу и множество больших собак, которые должны помогать во время войны.
Весь народ, особенно же Келане, так сроднились с этими странными мечтами, что скорая революция в Тибете вещь очень возможная. По смерти великого ламы из Джаши-Лумбо стоит только какому-нибудь ловкому смельчаку появиться в Тиан-шан-пэ-лу, провозгласить себя Банджаном-Рембучи и собрать под святое знамя Келанов. Уже теперь Банджан приобрел такое влияние посредством преданного ему братства, что Тале-лама потерял отчасти свое прежнее значение. И это очень понятно. Во время нашего пребывания в Ла-Ссе, на троне Тале-ламы сидел девятилетний мальчик; трое его предшественников умерли насильственною смертью, не достигнув совершеннолетия, т. е. 20 лет. Банджан, очень ловкий и властолюбивый человек, воспользовался продолжительным междуцарствием, чтобы усилить свое влияние. В 1844 г. в Тибете произошли важные события, имеющие связь с предыдущим и потому мы расскажем об них вкратце.