Население Ла-Ссы весьма было опечалено по поводу смерти трех следовавших один за другим Тале-лам, в их юношеских годах; общественное мнение гласило, что дело не обходилось без[247] убийств; на улицах и в монастырях рассказывали даже обстоятельства, сопровождавшие смерть каждого. из них. Первого Тале-ламу будто удавили, второй был задушен в своей спальни, третий же отравлен вместе со всеми членами своего многочисленного семейства. Настоятеля великого монастыря Калдана, очень преданного Тале-ламе, постигла та же участь.
Все эти злодейства приписывались тогдашнему Номехану; даже все четыре Калоны (министры) нисколько не сомневались в этом, но не могли отомстить смерти своих повелителей, потому что Номехан имел сильную партию. Он был Си-фан из княжество Янг-ту-ссе, в провинция Кан-су; достоинство Ту-сее было наследственно в его семье и многие из его родственников давно уже жили оседло в Ла-Ссе, были богаты и сильны. Когда он вступил в должность Номехана, он был еще молод; но его властолюбие тогда уже выказалось. Он употребил свои богатства и все влияние своих родных, чтобы приобресть себе преданную партию. Особенно важно было для него приобресть расположение духовных и для этого он взял под свое особенное покровительство большой монастырь Сэра. Он находился от Ла-Ссы не более часовой езды и в нем живут пятнадцать тысяч монахов. Номехан осыпал их милостями, даровал монастырю многие привилегии и большие доходы; важнейшие государственные места раздавались тамошним ламам. За то они слепо были преданы Номехану; они составили даже список его добродетелей и признали его святым первого разряда, почти равносильным с Тале-ламою. Таням образом Номехан, имея сильную опору, приступил к исполнению своих планов и трое Тале-лам лишились жизни, чтобы доставить ему регентство.
Такого человека трудно было одолеть и Калоны не решились открыто действовать против него; они только за одно с другими работали над его падением. Гутукты выбрали нового Будду или, лучше сказать, объявили, что душа Будды перешла в такого то ребенка. Номехан оказал ему должное благоговение, вероятно с целью, своевременно заставить душу его сделать новое переселение. Между тем все четыре Калоны вошли в соглашение с Банджаном Рембучи. Император Китая знал обо всем и содействовал им. В 1844 г. было отправлено в Пекин посольство с этою целью, и императорское правительство занялось тибетскими делами, тем более, что манджурская династия раз навсегда объявила себя торжественно защитником Тале-ламы: Номехан же,[248] будучи родом из Янг-ту-ссе, в провинции Кан-Су, как китайский подданный, подлежал императорскому суду; к тому же был великолепный случай упрочить в Тибете свое влияние и могущество.
Поэтому император послал в Ла-Ссу уполномоченного, того самого Ки-шана, который во время англо-китайской войны играл такую важную роль в Кантоне при переговорах. Он Манджур и действительно человек с великими способностями. Он начал свою служебную каррьеру писцом в одном из шести больших судов Пекина. Еще в молодости он достигнул высоких степеней и его практический такт был так велик, что он на 23-м году от роду назначен был наместником провинции Го-нан. Через три года он получил место вице-короля, но был сменен за то, что не принял предохранительных мер против разлива реки Гоанг-Го. Не долго однако жил он в немилости. Скоро он опять был назначен в вице-короли в провинцию Шан-Тонг, потом в Ссе-Чуэне и наконец в Пе-че-ли. Он в тоже время получил красную пуговицу, павлиное перо и желтый мундир вместе с титулом Геу-я, т. е. императорского принца и некоторое время был даже Чунг тунгом, т. е. он достиг всех высших степеней, которые вообще доступны Мандарину. Во всей, империи только восемь Чумг-тунгов: четыре из Манджур, четыре из Китайцев; они составляют тайный совет императора и каждый имеет право писать прямо государю. В 1839 г. Ки-шан был послан в Кантон вице-королем провинции Куанг-тунг и императорским коммисаром, чтобы начать вновь переговоры с Англичанами о мире, прерванные его предшественником Лин-ом. Ки-шан тотчас понял, на сколько Европейцы превосходили Китайцев и что в случае войны последние непременно проиграют. Его переговоры с английским уполномоченным Эллиотом довели к тому, что Китай отделался уступкою Англичанам маленького острова Гонг-Конга, и чтобы упрочить доброе согласие между королевою Викторией и императором Тао-Куангом, Ки-шан дал великолепный бал. Но интриги и происки Лина в Пекине побудили императора не признать договора. Ки-шан был обвинен в подкупе, в продаже небесного царства морским чертям. Император написал ему громовое письмо, объявил его достойным смертной казни, и повелел тотчас вернуться в Пекин. Здесь, вопреки ожиданиям, император пощадил его жизнь, но лишил всех должностей, чинов, титулов[249] и отличий, конфисковал его имущество, велел, срыть его дом, продать жен его с аукциона, его же самого сослал в Монголию. Но Ки-шан имел при дворе влиятельных друзей и им удалось исходатайствовать его помилование в 1844 г. Теперь этот талантливый человек был послан в Ла-Ссу уполномоченным. Он не получил обратно красной пуговицы на шапку, но ему дали синюю; он вспучил также павлиное перо, но не имел еще права носить желтый мундир. Его пекинские друзья сложились и выстроили ему великолепный дом. Послание в качестве Кин-чан-я, было все еще некоторым родом изгнания, но, сделав первый шаг, он мог уже постепенно возвышаться.
Тотчас по прибытии в Ла-Ссу он вошел в сношение с четырьмя Калонами и Банджаном-Рембучи, арестовал Номехана, сделал допрос его приближенным и велел им вбить бамбуковые иглы под ногти, чтобы скорее допытаться правды. Китайцы говорили нам: "Этим средствам отличили правду от лжи и открыли преступление Номехана". Он сам сознался в своей вине, не доводя себя до пыток; он сознался в удавления первого, задушении второго и отравлении третьего Тале-ламы. Составили протоколы на китайском, монгольском и тибетском языках, подписанные Номеханом и его соучастниками; Банджан-Рембучи, четыре Калона и китайский уполномоченный приложили к ним свои печати и их тотчас отправили в Пекин.
Все это делалось тайно. Но три месяца спустя тибетская столица была в страшном волнении. На воротам дворца Номехана и на главных улицах прибит был императорский эдикт на трех языках, обведенный каемкой из крылатых драконов. Его содержание было очень важно. Сначала были перечислены обязанности могущественных и незначительных князей; за тем следовало воззвание к владыкам, царям, князьям, начальникам и народам идти по пути добродетели и правды, если они не хотят подвергнуться гневу неба и великого хана; потом император объявлял во всеобщее сведение преступления Номехана и осуждал его на вечное изгнание на берега Самгалиен-Ула, в самую дальнюю часть Манджурии; эдикт оканчивался обычною фразою: "да все дрожат и повинуются!"
Народ толпился у этих объявлений; составлялись небольшие кружки, рассуждавшие об этой новости, сначала в полголоса, но потом уже явно: негодование и волнение постоянно возрастало. Оно было вызвано не падением Номехана, вполне заслужившего[250] свою участь, но вмешательством Китая, которое народ счел оскорблением и которого он боялся. Больше всех пришло в ярость 15,000 монахов Сэры. Преданные душою и телом своему покровителю, они восстали, вооружились чем могли и поспешили в Ла-Ссу. Еще издали слышан был их крик и подымались столбы пыли. Народ кричал: "Вот идут монахи из Сэры!" Они пришли и прежде всего порвались во дворец китайского уполномоченного. "Убейте Ки-шана, смерть Китайцам!" кричали 15,000 голосов. Они обыскали весь дворец, но никого yе нашли; Ки-шан скрылся в доме одного Калона; а его люди рассеялись по городу. Ламы разделились на толпы; одни направились во дворец Номехана, другие к домам Калонов, требуя выдачи Ки-Шана. Им отказали и тогда началась резня; один Калон был разорван на куски, трое остальных были изранены. Между тем другие освободили Номехана из тюрьмы и хотели с триумфом перенесть его на руках в Сэру. Но он уклонился и употребил все старание, чтоб успокоить лам, доказывая им, что этим могут только еще более повредить ему. Он говорил, что должен ехать в Пекин, оправдаться перед императором, а теперь должно покориться декрету. Ламы не хотели успокоиться; но с наступлением, ночи они вернулись в Сэру, с твердым намерением, придти на другой день опять. И действительно они собрались на другое утро. Но на равнине перед городом расставлено было множество китайских и тибетских солдат. Ломы оробели, и когда раздались звуки морских раковин, они бросили оружия, побежали в монастырь, взяли молитвенники и затянули в храме хоровые гимны, как будто ничего не случилось.
Через несколько дней Номехан с сильным конвоем был отправлен в Ссе-Чуэн. В Ла-Ссе не могли понят, почему человек, не боявшийся убить трех владык буддистской церкви, не воспользовался восстанием монахов; ему стоило бы промолвить одно слово и все Китайцы в Ла-Ссе были бы убиты и восстание распространилось бы во всем Тибете. Но Номехан был только отважный убийца, а не храбрый: предводитель. Ки-шан хотел также наказать соучастников Номехана, но Калоны воспротивились этому, говоря, что им одним, а не Китайцам принадлежит власть судить этих преступников. Против этого он конечно ничего не мог возражать.
В Номеханы избран Шаберон из монастыря Ран Чан, 18-ти летний юноша. Во время нашего приезда в Ла-Ссу,[251] Тале-лама и Номехан были несовершеннолетние, а регентом был первый Калон, старавшийся всеми мерами противудействовать китайскому уполномоченному, который, пользуясь слабостью тибетского правительства, стремился усилить влияние Китая.