"А, так это письменные знаки вашей страны? Я никогда еще не видал таких; но что значат эти слова?" -- Мы написали ему перевод библейского наречения на монгольском, тибетском и китайском языках. -- "Мне сказали правду; вы очень ученые люди, умеете писать на всех языках и ваши мысли так глубоки, как те, которые находятся в молитвенниках". -- Он покачал годовою и повторил выше помянутые слова Господни.

Вдруг послышался шум на улице и раздались звуки тамтаме. "Приходит китайский посланник," сказал регент; "он хочет сам выслушать вас. Говорите ему правду и надейтесь на мою защиту; здесь правлю я". Он вышел из залы боковою дверью; мы остались одни.

Мысль, что можем попасть во власть Китайцев, начала тревожить нас; но мы успокоились, обсудив, что находимся в Тибете. Мы сказали Самдаджембе, чтоб он не терял присутствия духа. "На худой конец", говорили мы, "нам предстоит только смерть и тогда ожидает вас мученический венец". Самдаджемба уверил нас, что в случае нужды докажет, что он христианин.

Вошел молодой, нарядно одетый Китаец, извещая, что Ки-шан желает говорить с нами. Он привел нас в роскошный, по китайски убранный кабинет. Ки-шан сидел на подушке высотою в 3 фута, покрытой красным сукном. По обеим[254] сторонам его были по два писца; в зале стояло множество Китайцев и Тибетан в нарядных платьях. Ки-шану было лет около шестидесяти; но он был еще бодр и свеж. Изо всех Китайцев, которых мы видели, он имел самое благородное и вместе с тем очень умное лицо. Он заговорил с нами и мы ответили ему чистым пекинским диалектом. Он похвалил нас за это и спросил: не французы ли мы, прибавляя, что он видел Французов уже в Пекине. Мы заметили, что он повстречался с ними вероятно и в Кантоне; после чего он сморщил лоб, взял сильную щепотку табаку и сказал, что мы правы. Потом он заметил, что мы вероятно христиане и пришли в Тибет проповедывать нашу веру. Мы не скрыли перед ним правды.

"У кого вы жили в Китае?" -- "На этот вопрос мы не ответим". -- "А когда я вам повелеваю?" -- "То мы не в состоянии исполнить приказания".

Ки-шан ударил кулаком по столу; мы же продолжали: "Ты знаешь, что христиане не робки; для чего силишся запугать нас". -- "Где вы научились китайскому языку?" -- "В Китае". -- "В каком городе?" -- "В разных местах". -- "А по монгольски где?" -- "В Монголии, в стране травы".

Ки-шан пригласил нас сесть, вдруг переменил тон и обратившись к Самдаджембе, спросил его сурово: "Откуда ты?"

-"Я из Ки-ту-ссэ". -- "Где лежит Ки-ту-ссэ, кто это знает?" -- "Оно лежит в Ссан-чуэне". -- "А, ты из Ссаy-чуэна, в провинции Кан-су! На колени, сын середней страны!" Самдаджемба побледнел. "На колени!" закричал еще раз мандарин и Самдаджемба повиновался. "Так ты из Кан-су, сын середней страны: это хорошо; теперь ты будешь иметь дело со мною. Отвечай мне, заменяющему, тебе отца и мать, и берегися лжи. Где ты встретил этих двух иностранцев и где вступил к ним на службу?"

Самдаджемба начал рассказывать все свои похождения, но с такою осторожностию, какую мы не предполагали в нем. -- "Почему ты принял веру небесного царя? Ты знаешь, что великий император запретил это". -- " Сиао-ти, ("самый малый", так называют себя Китайцы в разговоре с мандаринами) принял эту веру потому, что она единственная справедливая вера. Как мог я думать, чтобы великий император запретил веру, предписывающую делать добро и избегать зла". -- "Это так: религия царя[255] небес святая вера, я знаю ее. Но почему служишь ты чужим? не знаешь разве, что это запрещено законом?" -- "Как может знать необразованный человек, как я, кто иностранец в кто наш? Эти люди мне постоянно делали добро и научали добру, почему же бы мне не идти с ними?" -- Таким образом допрос продолжался и кончился только в сумерки.

Когда мы вышли из китайского кабинета, почтенный лама подошел к нам и сказал, что первый Калон ожидает нас. Мы прошли двор, освещенный красными фонарями, взошли на лестницу и были введены к регенту. Большая высокая комната была освещена не деревянным, а коровьим маслом; стены, потолок и дол были пестро исписаны разными изображениями и позолочены. Регент был один; он пригласил нас сесть рядом с собою и уверял вас, что принимает в вас большое участие. Потом вошел человек, скинувший у дверей башмаки свои: это был губернатор кашмирских Мусульман; подняв руку ко лбу, он приветствовал всех словом " саламалек " и потом оперся об колонну, стоявшую посреди комнаты. Он говорил бегло по китайски и заменял толмача. Регент пригласил нас к ужину. Самдаджембу посадили за стол вместе с прислугой регента; за столом говорилось иного о Франции и о виденных нами странах; регент показал нам свои картины. Так как в его стране живописью занимаются только духовные, то он думал, что у вас должно быть тоже. Он был крайне удивлен, когда мы объявили, что мы не живописцы. "Ну, когда вы не умеете рисовать, то умеете, по крайней мере, чертить. Не правда ли, что вы умеете рисовать ландкарты?" -- "Нет, этого мы не умеем". -- "О! вы вероятно рисовали ужи карты во время свое его путешествия!" -- Мы уверяли его в противном в удивлялись даже его вопросам. "Я вижу", сказал он наконец, "что вы люди откровенные и поэтому я тоже хочу с вами говорить открыто. Вам известно, как подозрительны Китайцы; вы вероятно знаете их столько же, сколько, и я. Они вполне уверены, что вы разъезжаете по чужим странам чтобы рисовать ландкарты. Мне вы смело можете в этом признаться и в таком случае даже рассчитывать на мое покровительство".