Повидимому регент боялся, чтоб мы, рисуя карты, не указали путь какому-нибудь чужестранному войску для нападения на Тибет. Мы объяснили ему, что у нас находится несколько ландкарт, в том числе и карта Тибета, но все они печатаны, а не[256] рисованы нами. Мы также рассказали ему, как в Европе вообще распространены географические познания и что даже десятилетния дети могут по пальцам высчитать все большие государства земного шара. Регент и губернатор Кашмирцев очень удивлялись этому. Беседа длилась до поздней ночи; наконец сказали нам, что спальня для нас приготовлена во дворце Калона, а на другой день мы можем вернуться в свое жилище. Мы поняли, что находимся под арестом, довольно сухо распрощались и ушли.
В приготовленной для нас комнате мы нашли конечно гораздо удобнейшие постели, чем в нашей квартире. Много лам и слуг регента пришли посмотреть на нас, рассматривая нас с таким любопытством, с каким в зверинцах рассматривают редких зверей. Мы наконец сказали, что устали и хотим спать; все поклонились, многие весьма вежливо высунули нам свои языки, но никто не трогался с места. Очевидно они хотели видеть, каким образом мы ложимся спать. Не стесняясь больше их присутствием, мы стали на колени, перекрестились и громко прочли вечерние молитвы. Все молчали. Наконец мы потушили огонь и легли спать. Присутствующие, смеясь, ощупью добрались до дверей и ушли. Но о сне не могло быть и речи: произшествия этого дня так были важны, что дали нам богатый материал для разговора. Все это похоже было на сон, казалось невероятным и мы готовы были усомниться в действительности, еслиб она не была слишком осязаема. В заключение разговора мы задали себе вопрос: чем все это кончится? Но возложив всю свою надежду на Провидение, мы уснули.
Рано утром дверь наша потихоньку отворилась. Вошел губернатор Качисов и сев между наших кроватей, с участием расспрашивал как мы провели ночь. Затем он дал нам по куску домашнего пирога и сушеных ладакских фруктов. Такое дружеское внимание тронуло нас. Губернатору было около тридцати двух дет; на важном его лице отражались прямодушие и доброта и его обхождение показывало, что он сочувствует нам; мы узнали, от него, -- что еще сегодня утром тибетское начальство поведет нас в нашу квартиру, где запечатает все наше имущество. Все отнесут в судилище, где осмотрят вещи в присутствии нашем, Ки-шана и регента. "Если у вас нет никаких рисованных карт, то вы можете быть совершенно спокойны -- вам ничего не сделается. Если же есть, то скажите мне наперед, потому что в таком случае я, может быть, в[257] состоянии, буду дать хороший оборот делу. Я очень дружен с регентом и он послал меня уведомить вас обо всем этом". Далее мы узнали, что все эти затруднения делаются не по воле Тибетан, а по требованию Китайцев.
Успокоив доброго человека, мы высчитали ему по пальцам все свое имущество, чем он был весьма доволен. "Особенно боятся ландкарт с тех пор", прибавил он, "как Англичанин Мооркрофт выдавал себя в Ла-Ссе за Кашемирца. Он пробыл здесь двенадцать лет, затем оставил Ла-Ссу, но на дороге был убит; у него нашли много ландкарт и рисунков, сделанных им в Ладаке. С тех пор Китайцы стали очень подозрительны; но так как вы не рисовали карт, то все будет хорошо. Я это передам регенту".
Губернатор удалился и нам сейчас принесли завтрак из кухни Калона, состоявший из булок с сахаром, мяса и чаяв маслом. За тем явились трое чиновников, разумеется ламы, объявляя, что приказано осмотреть наше имущество. Мы отправились в наше жилище, сопровождаемые большой толпой народа. На улицах все заняты были работою: мели их и вывешивали на дома длинные полосы желтого и красного Пу-лу. Вскоре мы услышали громкий крик, и когда оглянулись, то увидели регента, сидевшего на белой лошади, окруженного большою свитою. Мы одновременно прибыли в наше жилище, где также находился Самдаджемба. который решительно не понимал, что это все значит. В нашей комнате регент сел на принесенный для него вызолоченный стул, и спросил: все ли наше имущество здесь?
"Да, здесь все; больше этого нет у нас для завоевания целого Тибета". -- "Ваши речи язвительны; я никогда не считал вас такими опасными. Но что это такое?" При этом он указал на распятие; висевшее на стене. -- "Еслиб ты знал это, то не говорил бы, что мы не опасные люди. Этим именно мы хотим завоевать Китай, Тибет и Монголию". -- Регент смеялся. Он принимал наши серьезные речи за шутки. У ног его сидел писарь и записывал все наши вещи. Затем принесли зажженную лампу, регент вынул из маленького кошелька, висевшего у него на шее, золотую печать и запечатал все. Даже старые наши сапоги и гвозди нашего походного шатра не избегли этой участи.
И вот все это теперь отправилось в трибунал. Один полицейский лама шел по улице и приказывал всем попадавшимся гражданским именем закона идти в нашу квартиру и перенести[258] в трибунал наши вещи. В Ла-Ссе народ должен служить правительству в таких случаях бесплатно и, как мы заметили, делает это охотно. Вещи наши принесены были в суд. Тибетские всадники с обнаженными саблями и с ружьями открывали шествие; за ними шли носильщики, между двумя рядами трабантов-лам; наконец сам регент со свитою и за нею мы, сопровождаемые толпами любопытных. Это шествие недоставляло вам большой чести, ибо народ смотрел на нас, если не как на преступников, то, по крайней мере, как на очень подозрительных чужестранцев.
Ки-Шан и его чиновники были уже в суде. Регент, обратясь к нему, сказал несколько сердито: "Ты хочешь обыскать этих людей, -- вот они; но они не так могущественны и богаты, как ты думаешь". -- Ки-Шан тотчас обратился к нам с вопросом: "Что у вас в этих сундуках?" -- "Вот тебе ключи, рассматривай их, сколько хочешь". Ки-Шан, покраснев, отступил назад: его китайская деликатность задета была за живое. "Разве эти сундуки принадлежат мне?" сказал он взволнованным голосом; имею ли я право открывать их? Что скажете вы, если после этого чего либо не достанет?" -- "На этот счет будь покоен: религия наша запрещает нам легкомысленно возводить на ближнего подозрение". -- "Откройте сундуки, я должен знать что в них находится, это моя обязанность". Мы открыли их и выложили все на большой стол -- сначала несколько латинских и французских книг, за тем несколько китайских и монгольских, потом церковные облачения и утварь, четки, кресты, медали и большую коллекцию прекрасных литографий.
Все с любопытством стали осматривать этот европейский музей, и, перешептываясь, утверждали, что до сих пор еще не видали таких красивых вещей. Весь белый металл считали серебром, а желтый золотом. Тибетане в знак удивления высовывали свои языки, Китайцы низко кланялись; особенно же прельщал их кошелек с медалями. Регенту и Ки-Шану в особенности понравились прекрасно-иллюминованные литография. Регент разглядывал их с открытым ртом и скрещенными руками, Ки-Шан же объяснял присутствующим, что Французы первые художники в мире; в Пекине-де был один Французский живописец, который так верно снимал лица, что всех приводил в изумление. Он спросил нас, не имеем ли мы часов, перспективов и магического фонаря. Мы открыли небольшой футляр,[259] вынули микроскоп в уставили его; один Ки-Шан звал, что это такое и самодовольно стал объяснять это прочим. Он просил нас положить под микроскоп какое нибудь животное; но мы опять сложили его и заметили важно: "Кажется, нас призвали сюда не для того чтоб давать представления, а чтоб суд произнес над нами решение". -- "Какой суд! Мы хотим хорошенько исследовать ваши вещи, чтобы знать, кто вы таковы, больше ничего!" -- "Да ты до сих пор ничего не говорил о ландкартах". -- "Разумеется, это главное; где ваши ландкарты?" -- "Вот они". И мы предложили ему две карты земного шара в большую карту Китая.
Регент был поражен: он полагал, что это карты нашей работы и что мы неминуемо должны погибнуть. Но мы сказали посланнику: "Нам очень приятно встретить здесь именно тебя, потому, что еслиб тебя не было, то тибетское начальство не поверило бы, что карты эти не нашего произведения. Но такой образованный человек, как ты, столько знающий о Европе, тотчас различит, это".