Тибетский язык в сущности -- язык религиозно-мистический, на котором очень удобно и ясно можно выразить все, касающееся человеческой души и божества. Мы еще не очень бегло владели им и потому губернатор Качисов часто должен был заменять толмача. Но, к сожалению, они не умел хорошо передавать сверхъестественные идеи и понятия. Регент ласково вызвался помочь нам в изучении тибетского языка и для этой цели дал нам своего племянника в "учители и ученики". Он должен был в продолжении дня обучать нас по тибетски, а мы в замен этого упражнять его в китайском и манджурском языках. С тех пор мы начали делать значительные успехи в туземном языке.[263]
Регент также с удовольствием говорил о Франции. Он был изумлен, когда мы ему рассказывали о пароходах, железных дорогах, воздушных шарах, газовом освещении, телеграфе и прочих изобретениях. Однажды, когда мы говорили об астрономических инструментах, он просил нас показать ему микроскоп. Мы исполнили его желание, объяснили составные части микроскопа и попросили, не даст ли нам кто-либо вошь. Подобное насекомое легче было найдти, нежели что-нибудь другое. Благородный лама, секретарь его высочества первого Калона, должен был только запустить руку под свой шелковый кафтан, чтобы достать оттуда требуемое. Мы брали вошь небольшими щипчиками; но лама воспротивился такому обращению с нею и хотел помешать нашему опыту, говоря, что мы хотим лишить жизни живое существо; мы с трудом могли успокоить его. Когда наконец регент посмотрел в микроскоп, он закричал: "Тсонг-Каба, она велика как крыса! И какая она страшная!" Все присутствующие могли удовлетворить своему любопытству и каждый в ужасом отскакивал назад. Затем мы показывали другие, не так отвратительные предметы. Наконец регент слазал: "Ваши железные дороги и воздушные корабли меня уже нисколько не удивляют; люди, изобретшие такую машину, могут зделать все". Он даже изъявил желание учиться по Французски и мы дали ему французскую азбуку, под которую написали тибетские буквы. Он очень радовался, когда мог написать слово: LOVY FILIPE.
Мы также находились в дружеских отношениях с китайским посланником Ки-шаном; большею частию рассуждали мы с ним, как он выражался, про обыкновенные дела, т. е. про политику. Мы очень удивились, нашедши в нем хорошего знатока всех европейских дел; особенно много говорил он об Англии и королеве Виктории и спросил: занимает ли еще до сих поре Пальмерстон Министерство иностранных дел, а также, что сделалось с Илю (Эллиотом), английским уполномоченным в Кантоне. Когда мы ему ответили, что и он, после отъезда Ки-шана, должен был возвратиться в Англию, но не для того, чтоб его сослали или казнили, Ки-шан сказал: "Ваши мандарины счастливее наших и ваше правительство лучше. Наш император не может всего знать, не смотря на то однакож судит обо всем и никто не смеет ему противоречие. Когда он скажет: -- вот это бело -- мы преклоняемся и говорим: да, это бело. Затем он выражается о том же, что оно черно и мы снова преклоняемся и[264] говорим: да, это черно. Если бы кто заметил ему, что одна и та же вещь не может ведь быть одновременно и черна и бела, то он пожалуй сказал бы -- да, ты нрав, но вместе с тем мог бы приказать задушить или казнить такого дерзкого. О! у нас нет такого собрания всех начальников ( Чунг-Тэу-и, т. е. сейма). Если бы ваши государи хотели пойдти против правосудия, то ваш Чунг-Тэу-и воспротивился бы этому".
Между прочим Ки-шан рассказал нам, каким образом решено было в 1839 г. начать войну с Англичанами. Император созвал своих восемь Чунг-тунгов, составляющих его тайный совет, и приказал, -- для спасительного страха всех народов наказать, приплывших морем бродяг. Затем он спросил свой тайный совет о его мнении. Четыре манджурских советника ответили: Чэ, чэ, чэ, чу дзети, Фана-фу -- "да, да, да, -- такова водя государя". -- Четыре китайских тунгов сказали: Шэ, шэ, шэ, Гоанг-шанг-ти тиэн нген -- "да, да, да, это небесное благодеяния императора!" В этом состоял весь совет. Рассказ этот вполне верен, потому что Ки-шан сам был одним из восьми Чунг-тунгов. Он сообщил нам, что уже тогда был уверен, что Китайцам нет возможности вести успешно войну с Европейцами, пока не изменится вооружение и военная тактика. "Но я буду беречься сказать что-либо подобное императору", прибавил он; "совет мой вероятно был бы отвергнут и я мог бы заплатить его жизнию".
Наши хорошие и даже дружеские сношения с регентом, китайским посланником и губернатором Качисов доставили нам очень важное положение и с каждым днем увеличивалось число приходивших к нам с целью слушать что нибудь о христианстве. Это было хорошее и многообещающее начало и мы соболезновали только об том, что не в состоянии были обходить наши праздники с великолепием и торжеством. Тибетане, как мы уже упомянули, очень религиозны, но не склонны к мистицизму, за исключением нескольких лам живущих на горах и в ущельях. Они не скрывают своего религиозного чувства, но любят выказывать его внешними делами. Поэтому странствования пилигримов, шумные церемонии в монастырях и молебствия на плоских крышах совершенно в духе Тибетан. В руках у них постоянно четки и при всех своих занятиях они напевают или шепчут молитвы.
В Ла-Ссе существует один очень трогательный обычай. Когда[265] день клонится к исходу и каждый уже отдыхает после своей работы, собираются все -- мужчины, женщины и дети; большими группами на площадях; все сядут и поют в полголоса вечерние молитвы. Духовные песни нескольких тысяч голосов раздаются чудною гармониею по всему городу и имеют в себе что-то невыразимо высокое. Когда впервые присутствовали мы при этом, то невольно сравнили этот языческий город, где народ совершает открыто молитвы на улицах и площадях, с христианскими городами Европы, где публично стыдятся совершить даже крестное знамение.
Молитвы, употребляемые Тибетанами в такие вечерние собрания, различны по временам года; но молитва, которую отправляют они на своих четках, всегда одна и та же и состоит из шести слогов: Ом, мани падме гум. Эту формулу Буддисты называют сокращенно Мани; каждый нашептывает ее, ею исписаны дома, площади и стены. Она находится также на флягах, крышах и дверях, на ландзаском, монгольском и тибетском языках. Многие ревностные Буддисты содержат на свой счет известное количество лам-скульпторов, которые повсеместно должны вырезывать ее. Этот особенный род миссионеров очень многочислен; с молотком и долотом они путешествуют чрез горы, долины и пустыни, чтобы на камнях и утесах начертать эту священную формулу.
По мнению некоторых филологов, Ом, мани падме гум есть только тибетский перевод какой-то санскритской формулы, перенесенной из Индии. Знаменитый Индус ввел в Тибете письменность около VII столетия. Но ландзаская азбука казалась тогдашнему царю Сронг-Бдзан-Гомбе слишком запутанною и трудною; поэтому он предложил Индусу изобресть другую азбуку, которая была бы легче для изучения и подходила бы более к характеру тибетского языка. Тогда Тонки Самбода удалился на время в уединение и изобрел тибетскую азбуку, употребляемую еще до настоящего времени; образцом служила ему санскритская. Он же посвятил царя в тайны Буддизма и научил его формуле Ом мани падмэ гум, быстро распространившейся за тем по Тибету и Монголии. На санскритском языке она имеет определенное значение, не подлежащее никакому сомнению; у Тибетан смысл ее темен. Ом по индуски мистическое название божества, которым начинается всякая молитва; слово состоит из буквы А -- имя Вишну, О -- имя Шиви и М -- имя Брамы.[266]
Этот таинственный слог одвозначущ с нашим о! и выражает глубокое верование. Мани означает драгоценность; падма -- лотус ( Лотусом называется прекрасное растение Nelumbium speciosum, которое, по индейской мифологии, служит троном творцу мира. Иначе он считается также символом земли.), падамэ -- тоже самое в звательном падеже; гум -- слог, выражающий желание и несколько соответствующий нашему аминь. Буквальный перевод этой фразы следующий:
Ом, мани падмэ гум!