Ки-шан не пускался более в рассуждения и сухо распрощавшись с нами, сказал только: "Будьте уверены, что я вышлю вас из Тибета".
"'Мы тотчас отправились к регенту и рассказали ему все случившееся. Он знал, что китайские мандарины неблаговолят к нам, но старался успокоить нас говоря: "Духовные, люди[272] молитвы, ни в какой стране не метут быть чужими. Так сказано и в наших книгах: Желтая коза не имеет отечества, а духовные родины. Ла-Сса сборный пункт людей молитвы и уже поэтому одному вы имеете права на свободу и защиту".
Понятие Буддистов, что духовные везде дома, более всего проявляется в нравах и обычаях монастырей. Человек, обстригший волоса и надевший духовное платье, переменяет прежнее имя на новое; если спросишь о его отечестве, он ответит: "У меня нет отечества, а живу я в таком-то монастыре". Такое же воззрение существует и в Китае у бонцев и других духовников, называемых чу-киа-джин, т. е. "люди отставшие от семейства".
За нас произошел раздор между китайским посланником и регентом Тибета. Ки-шан дал делу ловкий оборот, объявляя себя защитником Тале-ламы. На говорил: "Я послан в Ла-Ссу императором, чтоб защищать интересы Тале-ламы; моя обязанность поэтому предупреждать все, что может вредить ему. Проповедники христианской веры, пусть они и самые благочестивые люди в мире, распространяют однако ученье, имеющее целью подрыть основы Буддаизма и власть живого Будды. Они сами признают единственною своего целью ввести взамен Буддаизма свою веру и привлечь в нее всех Тибетан без исключения. Что станется с Тале-ламой, когда лишится он всех поклонников? Введение христианства в этой стране может повести только к разрушению святыни на горе Будды, -- значит к уничтожению всей ламской иерархии и тибетского правительства. Я послан сюда для защиты Тале-ламы. Могу ли я терпеть здесь людей, проповедывающих его паденье? Кто будет отвечать, если вера их так утвердится, что нельзя будет искоренить ее? Что отвечу я великому императору, если он обвинит меня в небрежности и лени? Вы Тибетане" продолжал Ки-шан, обращаясь к регенту "не понимаете, какое это серьезное дело. Оттого, что эти иностранцы ведут добродетельную и безупречную жизнь, вы думаете, что они не опасны. Вы ошибаетесь; если они останутся еще долее в Ла-Ссе, то скоро запутают вас. Между вами нет ни одного, кто мог бы устоять противу них в религиозных вопросах. Вы примете их веру и тогда Тале-лама погиб".
Регент не разделял опасений посланника. Он говорил: "Если эти люди проповедуют ложную веру, Тибетане не примут ее; но когда их вера лучше нашей, чего же опасаться? что за вред может произойдти от правды? Оба ламы из Франции не[273] сделали ничего злаго и питают к нам любовь. Можем ли мы без повода лишить их свободы и защиты, которыми пользуются все иностранцы, особенно же люди молитвы? Должны ли мы подвергнуться всеобщему порицанию их за одной воображаемой опасности?"
Ки-Шан упрекали регента в упущении интересов Тале-ламы, а регент, на оборот, посланника в том, что пользуясь малолетством Тале-ламы, тревожит страну. Мы также объявили, что не намерены исполнять требований посланника и без приказания регента не оставим Тибет. Он же уверял что никто не заставит его дать такой приказ. Но спор ежедневно усиливался и дело приняло такой оборот, что могло причинить серьезные столкновения между Китаем и Тибетом. Сделавшись причиною раздора, мы бы возбудили противу себя неудовольствие Тибетан, чем повредили бы самому христианству. Поэтому было благоразумнее покориться обстоятельствам, оставить страну, и тем доказать Тибетанам, что мы не имели злых намерений. Мы рассудили также, что именно этот деспотизм Китайцев может быть полезным будущим Христианским миссионерам в Тибете. В своей простоте наконец мы также думали, что французское правительство не простит подобные притеснения.
И так мы пошли к регенту и сообщили ему, что решились уехать. Это известие опечалило его и поставило в затруднение. Он высказал, что от души желал бы доставить нам спокойное пребывание в Тибете, но, не имея поддержки своего государя, сам не в состоянии приостановить тиранства Китайцев, которые, пользуясь несовершеннолетием Тале-ламы; присвоивают себе неслыханный права.
Поблагодарив регента за его участие, мы отправились к Ки-шану и объявили ему, что решились уехать, но должны протестовать противу такого притеснения нашей свободы.
"Да, да, вы сделаете очень хорошо; это будет полезно для вас, для меня, для Тибетан, для всех". Он прибавил, что мандарин и конвой для нас уже назначены, равно как и то, что через восемь дней мы должны уехать, и непременно на восток, к китайской Границе. Это последнее решение было жестоко. Но Китаю приходилось ехать целым восемь месяцев, тогда как о индейской границы было только 25 дней езды, а там можно бы беспрепятственно пробраться в Калькутту. Все наши возражения и просьбы об отсрочке были безуспешны. Мы сказали важно, что будем жаловаться французскому правительству, но[274] Ки-шан возразил: "Мне нет дела, как будет поступать Франция; я исполняю лишь волю своего великого императора. Еслиб мой господин и повелитель узнал, что я допустил двух Европейцев проповедывать христианскую веру в Тибете, я, бы пропал; на этот раз я не избегнул бы смерти".
На завтра он сообщил нам содержание рапорта, составленного о нас для пересылки императору. "Я не хотел отправить его, не прочитав вам; смотрите, нет ли тут какой ошибки, или чего нибудь такого, чтобы вам ненравилось".