Но замечательнее из всего, что видели мы в столице Тибета, это так называемый Ла-Сса Мору, начинающийся на третий день нового года. Все монахи окрестных, монастырей стекаются Ла-Ссу, пешком, на лошадях, ослах или яках, забирая с бою молитвенники и кухонную посуду. Настоящие лавины лам наплывают в город, с окружных гор. Которым недостает[280] места до домам: и гостинницам, те помещаются; под открытым местом на площадях, улицах или за городом. Этот привал продолжается шесть дней, суды все заперты, чиновники без дела, вое предоставлено орде лам. В городе происходит большая суматоха. Ламы ходят большими толпами, кричат поют молитвы, натыкаются друг на друга ссорятся и нередко дерутся. В эти дни ламы вовсе не ведут себя скромно и прилично, хотя приходят сюда не за тем, чтобы повеселиться, а с целью получить благословление Талэ-ламы и совершить религиозный ход кругом монастыря Мору, лежащего посреди города, от которого этот шестидневный праздник и подучить название. Храмы этого монастыря красивы и богаты, содержатся всегда в величайшей чистоте и порядке и поэтому ставятся в образец другим. На востоке от главного храма находится большой сад, окруженный перистилем. Там находится топография, где постоянно работает большое число печатников и рещиков. Ламы приходящие на праздник Мору, запасаются здесь буддистскими книгами на весь год.
В одной провинции Уй считается до трех тысяч монастырей и тридцать из них находятся в округе Ла-Ссы. Знаменитейшие из них: Калдан, Пребунг и Сэра. В каждом будет не менее 15.000 лам. Калдан означает "небесное блаженство"; так зовется гора, обстроенная сверху до низу монастырскими зданиями лежащая от столицы в 4-х милях на восток. Монастырь основан в 1409 г., знаменитым реформатором Буддаизма, Тсонг-Кабою, там он жил и проповедывал, там он и оставил землю, когда душа его соединилась с первобытном существом. Тибетане утверждают, что тело его до сих пор нетленно; оно возносится в воздухе, ни чем не поддерживаемое и никогда не спускается на землю; иногда оно и разговаривает. Нам, к сожалению, не пришлось быть в Калдане.
Пребунг, т. е. "десять тысяч плодов", также ляжет на востоке, в 2-х милях от Ла-Ссы, на скате высокой горы. Посреди монастырского города возвышается великолепно убранные постройка, в роде киоска (садовой беседки), блестящая золотом и живописью. Она назначена для Талэ-ламы, ежегодно посещающего монастырь, чтобы разъяснить ламам содержание священных книг. Монгольские ламы, приезжающие в Ла-Ссу для усовершенствования в науках и достижения высших степеней в иерархии,[281] преимущественно живут в Пребунге, почему и зовут его также монгольским монастырем.
Сэра лежит на севере, только в полумили от Ла-Ссы. И здесь храмы и домики построены на скате горы, отеняемые кипарисом и остролистом. Монгольские пилигримы проходят мимо его. Амфитеатрально расположенные домики по зеленому свесу горы, представляют издали очень красивую картеру. На самой вершине почти недоступно живут схимники-ламы, в уединенных кельях. В Сэре находятся три много-этажных храма, колонны которых все позолочены. Потому и зовется монастырь Сэра, от тибетского слова Сэра, золото. В главном храме сохраняется знаменитый Торчэ, "всеосвещающее орудие", который, по преданию, прилетел туда из Индии. Он чугунный и похож на толкач: середина, за которую держишь его, гладка и цилиндрообразна, концы утолщены, овальны и покрыты символическими фигурами. Всякий лама должен иметь такой Торчэ, только в меньшем виде; он необходим при молитве и торжествах: то он кладется на колени, то вертится в руке, смотря по предписанию церковного устава. Торчэ в Сэре предмет высоко почитаемый; богомольцы падают ниц перед местом, где он хранится. В новый год Торчэ с торжеством переносится в Ла-Ссу, где выставляют его для поклонения жителей столицы.
В то время, когда ламы шумно праздновали новый год, мы приготовлялись к отъезду и разбирали нашу маленькую часовню. Сердца наши разрывались. Накануне отъезда один из писцов регента принес нам от его имени пару толстых серебряных слитков. Такое участие глубоко тронуло нас, но мы сочли обязанностью не принять их. Когда мы вечером пришли проститься с регентом, то положили их на стол, объяснив, почему не можем принять этот подарок. Регент понял нас и просил взять в знак памяти словарь на 4-х языках; от такой вещи мы не имели повода отказаться и в свою очередь подарили ему микроскоп. При прощанье он встал и сказал: "Вы уезжаете теперь, но кто может знать, что случится в будущем. Вы люди с крепкой волей, и доказали это своим приездом в Ла-Ссу. Я знаю, в сердце вашем хранится великое, святое намерение. Оно не покинет вас и я также не забуду его. Вы понимаете меня; обстоятельства не дозволяют мне высказаться яснее". С великою грустью расстались мы с человеком, принявшим[282] в нас такое, живое участие и с помощью которого мы подеялись распространить в тибетском народе христианское учение.
У себя дома мы нашли губернатора Мусульман. Он принес нам съестные припасы на дорогу: сушеные плоды из Ладака, пшеничные пирожки, масло, яйцы, и остался у нас целый вечер, чтобы помочь сложить наши вещи. Он хотел предпринять вскорее поездку в Калькутту и мы поручили ему сообщить первому встречному Французу в Индии все, что известно ему об нас. Мы также передали ему письмо на имя Французского консула, в котором описали все свои приключения.
В тот же вечер мы распрощались и с Самдаджембой. С тех пор, как китайский уполномоченный решил удалить нас, он не позволил ему приходить к нам, потому что слуга наш был из провинции Кан-Су, китайский подданный. Ки-шан обещал нам, что не станет преследовать его, а перешлет на родину, что действительно было исполнено; Самдаджемба не терпел нужды и получил даже от Ки-шана довольно значительную сумму на дорогу. Пробыв год в своем семействе, он потом опять вернулся в нашу монгольскую миссию и жил в христианской деревне Си-ванг, вне великой стены. Самдаджемба имел упрямый, дикий характер, иногда и грубил, в дороге же был плохим спутником; но он был откровенен, честен и вполне предан нам; разлука с ним сильно огорчала нас: мы совершили вместе такое длинное, опасное путешествие, и считали его как бы родным.
Настал день отъезда. Еще рано утром двое китайски солдат доложили нам, что Та-лао-е, Ли-Куе-Нган, т. е. его превосходительство Ли, блюститель порядка в царствах, ожидает нас к завтраку. Это был и мандарин, которому Ки-шан поручил сопровождать вас до Катая. Мы приняли его приглашение и велели отнесть туда нашу кладь. Ли, блюститель и порядка, то есть военный мандарин в роде окружного, был родом из Чинг-ту-фу, главного города провинции Ссе-чуан; двенадцать лет служил он в Горке, провинции Бутана, скоро возвысился до степени Ty-ссе; и подучил команду над войсками по английской границе. Он имел синюю пуговицу и привилегию носить на шапке семь собольих хвостов. Ему было 45 лет, но он казался 60 летним стариком: зубы почти все выпали, волоса поседели и вылезли, глаза потухли, руки сморщились, ноги были опухшие, так что он едва держался; словом, он был близок к смерти. Мы[283] думали сначала, что это последствия употреблении опиума, но он сознался нам, что это происходит от чрезмерного питья водки. Теперь он хотел возвратиться к своей семье и вести правильную жизнь. Ки-шан именно потому торопился выслать нас, чтобы мы могли ехать вместе с Ли, который, в качестве Ту-ссе-а, имел право на конвой пятнадцати солдат.
На военного мандарина Ли был очень образован: он порядочно знал китайскую литературу был хороший знаток людей. Он выражался остроумно и красноречиво, не верил ни бонцам, ни ламам, о вере Творца неба не знал ничего, но с благоговением почитал созвездие большой медведицы. Обращении его было благородно и углажено, но по временам проглядывало все таки что-то грубое. Более всего любил он серебряные слитки. -- Таков был человек, угостивший нас великолепным завтраком.
После него мы все пошли к Ки-шану, прощаться. Обращаясь к нам, посланник сказал следующее: "Вы возвращаетесь теперь в свое отечество; надеюсь, что не имеете повода жаловаться на меня, ибо я поступаю с вами честно. Вас высылают из Тибета по воле императора; а не по моему желанию. Я не могу позволить вам поездку к индийской границе, это запрещено законом; еслиб не было этого, я сам сопровождал бы вас туда, не смотря на мою старость. Дорога, по которой вы теперь поедете, не так плоха, как рассказывают о ней: конечно, вы должны будете ехать по снегам, высоким горам, в холодные дни. Я не скрываю от вас этого, мне не для чего обманывать вас; но каждый день вы найдете удобный ночлег, не имея надобности усроивать шатер. Вы должны ехать верхом; в этой стране нет носилок. Мой доклад императору будет направлен на днях и опередит вас; курьеры мои едут днем и ночью. В главном городе Ссе-чуэна вы поступите под попечение вице-короля Пао; моя ответственность тогда прекращается. Поезжайте с доверием и расширите свои сердца. Я распорядился, чтобы с вами везде обращались хорошо. Да сопровождает вас на пути счастливая звезда сначала до конца!"