"В Тсаи-ли находится дэба, доставляющий путешественникам топливо и сено. Этот округ отделен от Ла-Сса-ского только рекою. До последнего города остается 20 ли; там коммендат войска. 20 ли. -- Всего 60 ли".
От Детсин-Дзуга мы ехали целый день тою же долиной, но горы попадались чаще, почва стала каменистее, население реже и по жителям видно было, что они отдалены от столицы. Проехав 80 ли, мы остановились в старом, полуразрушенном монастыре, где нашли несколько старых, бедно одетых лам. Они предложили нам чай с молоком, кружку тибетского пива и немного масла. Мы простились с ними, подав им каты и поздно ночью прибыли в Миджу-кунг, где простояли целый день, потому что тут меняли так называемые ула и нельзя было скоро достать требуемое количество скота под багаж. Тибетское правительство учредило подобные станции на всей дороге, но только едущие по делам службы имеют право на ула, получая для этого особые подорожные с точным обозначением количества людей и скота, которые обязаны доставлять им лежащие по дороге селения.
Упомянутый выше указатель говорит об этом: "Местную службу, называемую ула, обязаны отбывать все, имеющие некоторое состояние все равно мужчины как и женщины и также те, которые поселяются из дальних мест, если занимают целый дом. Количество рабочих людей выставляется смотря по состоянию владетеля. Старшины и дэбы распоряжаются назначением домов и сколько чего какой дом обязан доставить. Каждый хутор ставит от двух до десяти человек. Малочисленные семейства, выставляют вместо себя бедных людей, которым платят за это или уплачивают прямо дэбе по 1/2 унции серебра за человека. Люда старше 60 лет освобождаются от ула. Когда местная служба того требует, то богатые обязаны также поставлять быков,[289] лошадей, ослов и мулов, бедные делают складку и трое или четверо выставляют одно животное".
Китайские мандарины извлекают от ула всевозможную пользу; они стараются, чтобы в их подорожных было обозначено больше животных, чем им нужно, а дорогою берут деньги за недоставленную скотину, потому что всякий зажиточный Тибетан с удовольствием заплатит, чтобы только пощадить животных. Иные мандарины требуют, чтобы все количество голов было выставлено натурою, и перевозят на них тибетские товары. Наш Ли также не принадлежал к бескорыстным. Мы прочли в его паспорте, что для нас требовались две лошади и 12 яков, тогда как весь наш богаж состоял из 2-х чемоданов и нескольких одеял. Когда мы спросили его, для чего вытребовано для нас четырнадцать животных, он объяснил, что это написано по ошибке; мы же, из вежливости, не должны были более вмешиваться в это. Иногда впрочем такие спекуляции с ула не удавались; иные горные народы, но обращая внимания на подорожную, говорили прямо: "Если хотите иметь проводника, платите столько-то; за лошадь или яка столько-то". Тут не помогали никакие извороты: Китайцы должны были платить.
Жители Миджу-Кунга очень вежливо обращались с нашим караваном. Старшины устроили для нас представление, данное бывшей тут, по случаю праздника нового года, труппою канатных танцоров и комедиантов. Просторный двор нашей гостинницы служил сценой. Артисты были в масках и наряжены. Незадолго до представления играла музыка, дикая, шумная, как везде в Тибете. Когда публика стала в кружок, дэба деревни важно подошел к нам и передал нам и нашим двум тибетским проводникам каты. Потом он пригласил нас сесть на четыре подушки, положенные под большим, ветвистым деревом. Началось представление. Актеры начали диким, круговым танцем, так что от одного смотрения у нас закружились головы. Потом комедианты начали прыгать, выделывая разные акробатические штуки и фехтовали деревянными шпагами; при этом заиграла музыка, актеры разговаривали, пели и ревели подражая реву диких животных, и т.под. Больше всех отличался главный шут, который знал много остроумных шуток и смешил, а часто и беспощадно язвил своими колкостями. Мы, не зная хорошо народного тибетского диалекта, не поняли всего, но публика смеялась без перерыва и одобрительные восклицания не[290] умолкали; представление продолжалось часа два; перед окончанием актеры полукругом подошли к нам, сняли маски и очень вежливо высунули языки. Мы поблагодарили их подачей кат и занавес упала.
Миджу-Кунг довольно многолюдная, но бедная деревня. Дома построены из камня, укрепляемого глиною; многие обвалились и гнездятся в них только большие крысы; одни лишь храмы, выбеленные известкой, составляют контраст с прочими постройками. Тут находится китайский пост, состоящий из четырех солдат и унтер-офицера, которые обязаны доставлять лошадей для курьеров. Мы сделали с Ли небольшую прогулку; когда же возвратились, то увидели на бывшей театральной сцене; шумную толпу: ула были готовы. Они состояли из 28 лошадей, 70 яков и 12 проводников.
На другое утро мы поехали дальше и через несколько часов очутились у выхода большой котловины, которой ехали доселе. Теперь мы прибыли в совершенно дикую, необитаемую местность, представляющую лабиринт гор и оврагов; мы ежеминутно поворачивали то на право, то на лево, то вперед, то назад, объезжая неприступные горы и угрожающие пропасти. Мы держались постоянно направления ложков и рек; наши лошади должны были больше прыгать, чем идти. Животные, не привыкшие к такой дороге, не выдержали бы этого. Мы опять попали к реке, которую переехали недалеко от Ла-Ссы; ее течение здесь не так быстро и широкие берега служат хорошею дорогой. Посреди этих пустынь попадаются только полуразрушенные постройки, которые ветер продувает насквозь; но от верховой езды так устаешь, что засыпаешь в них как на мягких пуховиках в теплой комнате.
Ближайшая местность на нашем пути был город Гямда. Недоезжая до него приходится вскарабкаться на гору Лумма-Ри. Наш указатель извещал об ней: "Эта гора высока, но не крута. Она имеет в ширину до 40 ли. Путешествующие могут считать ее легко проходимой долиной, в сравнении со снегом, льдами и пропастьми, которые лежат перед ней, пугают сердце путешественника и вынуждают слезы из глаз его". Действительно, вершина Лумма-Ри высока, но всходить на нее легко; мы ни разу не принуждены были слезть с седла, что редкое счастие на тибетских горах. На другой стороне горы выпал между тем большой снег и стало весьма холодно. Ли слез с лошади,[291] чтобы согреться на ходу, но больные ноги отказали ему и он повалился в снег. Встав сердито, он подошел к ближайшему солдату, страшно ругал и бил его за то, что не соскочил с лошади помочь ему встать. Вся китайская команда слезла с лошадей, пала на колени и бормотала под нос разные извинения. Солдаты действительно провинилось, потому что китайская вежливость требует, чтобы все подчиненные слезли с лошадей, когда начальник идет пешком.
Мы поехали теперь лесом, деревья которого высоко покрыты были снегом; за лесом мы целый час должны были карабкаться вверх по скалистым тропинкам; но спуск был еще труднее и опаснее. Потом мы ехали ущельем, тянувшимся до 5 ли. За ним, на высокой горе, показалось множество домов и два большие храма. Эта была станция Гямда. У заставы стояли в ряду на вытяжку 18 солдат и 2 офицера, с белыми пуговицами на шапках, все с обнаженными саблями и с луками за поясом. Все они пали на колени и произнесли в один голос: "Бедный гарнизон Гямды желает счастия и здоровья Ту-Ссеу Ли Куо-Нгану!" Он остановился, слез с лошади, и солдаты его сделали тоже. Подойдя к гарнизону, Ли велел ему встать и тогда с обеих сторон пошли поклоны, которым не было конца. Не обращая на это внимания, мы поехали дальше. У самого города ожидали нас двое празднично одетые Тибетане, которые взяв наших лошадей под уздцы, довели их до назначенной нам квартиры, где дэба поднес нам кату. Он ввел нас в большую залу, где были приготовлены чай с молоком, масло, пирожки и сушеные фрукты. Таким хорошим приемом мы конечно обязаны были заботам доброго регента.
В Гямде мы должны были простоять два дня, потому что дэба получил приказ о выдаче ула только за несколько часов до нашего приезда и не успел распорядиться. Мы впрочем были довольны этим, по причине дурной погоды. На другое утро навестили нас оба китайские офицера. Один из них имел титул Па-Тсунг, другой -- Вей-вей. Па-Тсунг был высокий красивый мущина, говорил громко, в его движениях была особенная быстрота и ловкость. Он носил большие усы, имел на лице рубец и вообще воинственную наружность. Он служил прежде солдатом, но на войне в Кашгаре получил за отличие титул Па-Тсунга и павлиное перо. Вей-вей был человек 22 лет, также высокого роста, но ни чем не походил на первого: осанка[292] его была вяла и женственое лицо бледно и нежно, глаза тусклые. Мы спросили его: не болен ли он, и он едва внятно ответил, что совершенно здоров: при этих словах он покраснел и мы поняли, что сделали промах. Этот молодой человек был страстно предан курению опиума. Ли говорил о них: "Па-Тсунг родился под счастливой звездой и высоко пойдет в армии; Вей-вей же родился в густом тумане и небо покинуло его с тех пор, как он предался Европейскому чаду. Еще до истечения года он обратится спиною к этой жизни".