Китайское правительство содержит в Ла-Ри запасной магазин, управляемый мандарином ученого класса, имеющего титул Леанг-тай, "поставщик" и белую кристаллическую пуговицу. Он выдает жалованье расположенным по дороге караульным командам. По сем дороге находится шесть таких магазинов, снабженных всеми жизненными припасами. Самый, значительный из них в Ла-Ссе; его Леанг-тай управляет всеми шестью[298] магазинами и получает 70 унций серебра годичного жалованья, тогда как другие леанг-таи получают только 60. Содержание магазина в Ла-Ссе стоит правительству ежегодно 40,000 унции, в Ла-Ри 8,000. Здешний гарнизон состоят из 130 человек, под начальством Тсиен-тсунга, Па-тсунга и Вей-вея.
Леанг-тай не встретил каравана, как полагается по уставу службы и только на другой день прислал свою визитную карточку -- кусок красной бумаги, на которой было написало его имя; посланному он велел сказать, что не может выйдти из комнаты по причине тяжкой болезни. Ли Куо-нган злобно улыбнулся и сказал: "Леанг-тай выздоровеет, как, только мы уедем. Я знал это вперед. Всякий раз, когда проезжает караван, Сюэ (имя Леанг-тай-я) болен; это уже известно. По закону он должен бы приготовить для нас сегодня обед 1-й степени, но он не хочет тратиться и притворяется больным. Леанг-тай Сюэ первый скряга во всем мире; он одевается как носильщик паланкина; жрет тсамбу как тибетский варвар, не курит, не играет, не пьет никакого вина, вечерок сидит в потьмах, ощупью находит кровать и встает очень поздно, чтобы не проголодаться рано утром. Он вовсе не человек, он черепаха. Посланник Ки-шан хочет его сменить и хорошо сделает. Да этот Сюэ му-чу..."
"Мы смеясь заметили, что он употребляет не совсем вежливое выражение".
"Вы правы, это выражение вежливо; но я объясню вам в чем дело. Сюэ был прежде мандарином в небольшом округе провинции Кианг-Си. Раз приходят к нему двое людей судиться из-за свиньи, на которую каждый из них изъявляет право. Он решил так: "Отличив правду от лжи, я объявил, что свинья не принадлежит никому из вас; а дальше делаю резолюцию, что она принадлежит мне. Исполнить решение". Слуги взяли свинью и продали на рынке. С тех: пор его зовут Сюэ му-чу, значит: Сюэ-свинья.
На следующий день мы сделали только 60 ли; по дороге нам пришлось переправиться чрез замерзшее озеро, имеющее в длину 10, в ширину 8 ли. Мы ночевали на станции Тса-чу-ка, вблизи которой находятся теплые минеральные источники. Тибетане считают их целительными. На другой день мы перешли гору Шор-ку-ла, не уступающую в высоте и крутизне горе Ла-Ри; на вершине ее мы нашли Обо, за которым мы укрылись на время[299] от ветра в закурили трубки. Ли рассказал нам, что во время войны императора Киэн-Лонга с Тибетом, солдаты, при переходе через эту гору, взбунтовались; им надоели трудные походы и лишения. Здесь, на этой площадке, солдаты связали своих вождей и угрожали бросить их в пропасть, если жалованье не будет увеличено. Генералы согласились на их требование, и бунт прекратился; мандаринов развязали и войско пошло в Ла-Ри. Там Полководцы исполнили свое обещание, увеличили жалованье, но вместе с тем велели казнить каждого десятого человека.
От вершины Шор-ку-ла, дорога слегка понижается. Мы несколько дней ехали по огромной цепи гор, отдельные частя которой выходили в длинные шпицы. От Ла-Ссы до Ссе-Чуэна дорога постоянно тянется хребтами гор, часто пересекаемых водопадами, обрывами и узкими проходами. Горные массы, расположенные без всякой симметрии; представляют странную картину: то они идут рядом и одна против другой; то выступают в роде зубцов пилы. Иногда вся картина вдруг переменяется, представляя самый разнообразный вид. Не смотря на то, глаза утомляются смотреть на бесконечные горы и поэтому подробное описание Тибета было бы скучно. Мы упоминаем только о горах на которых, как выражаются Китайцы, "жизнь путешественника подвергается опасности". Туземцы называют равниной все горы, не достающие вершинами до облаков или не пересекаемые на каждом шагу ущельями и пропастями. Вся горная страна, от Шор-ку-ла тоже считается равниной. Наши тибетские проводники уверяли, что отсюда до Алань-То нет гор, и указывали на простертую ладонь, желая объяснить этим, что все одна равнина. Только кое-где, будто, следуете осматриваться, от того, что тропинка иногда узка и скользка.
Эта гладкая, как ладонь, дорога оказалась вот чем. Не далеко от Шор-Ку-ла тянется ряд страшных пропастей, окруженных весьма крутыми скалами, как стенами. Вдоль этих пропастей, нередко очень высоко, едешь по узкой тропинке, где едва достаточно места для одной лошади. Когда мы увидели яков, идущих по этой страшной дороге и услышали шум текущей внизу реки, нас объял страх и мы слезли с лошадей. Но все закричали нам, чтобы мы опять сели на них, пустили им узду, отвернулись от пропасти и держались крепко в стременах и седле. И так, возложив надежды на Бога, мы сели на лошадей и вскоре убедились, что действительно животные хорошо знали дорогу и беспечно шли[300] по ней; человек непременно потерял бы равновесие и упал бы в бездну. Мы ощущали, как будто что-то тянет нас в пропасть. Чтобы не закружилась голова, мы смотрели на скальные стены, которых почти касались волосами. Местами приходилось переезжать через толстые стволы деревьев, положенных на двух краях обрыва; дрожь пробегала по всему телу при одном взгляде на подобные мосты. Но чтож делать? Надо было ехать вперед, потому что повернуть назад было столь же невозможно, как слезть с лошади. Таким образом провели мы два дня ни живы, ни мертвы, пока наконец добрались до Алан-то; это была самая страшная и опасная дорога, какую нельзя было даже вообразить себе. Проехав ее, мы поздравляли друг друга с благополучною переправою и рассказывали, что думал и чувствовал каждый при переезде через самые опасные места. Дэба в Алан-то говорил, что это неслыханное счастие, тем более, что ни один человек из каравана не погиб; мы отделались потерей трех нагруженных быков, но об них никто и не поминал. Ли сказал нам теперь, что сколько раз он не проезжал здесь, никогда не обходилось без жертв; во время его последнего путешествия, четверо солдат с лошадьми сорвались в пропасть. Нам не говорили об этом прежде для того, чтобы мы не отказались от доездки; эти бы пожалуй и случилось, еслиб мы знали вперед все опасности этой дороги.
Из Алан-то мы спускались густым ельником и проехав 80 ли, прибыли в деревню Ланг-ки. До сих пор мы не видели здесь еще такой красивой и живописной местности. Деревня лежит и прекрасной, хорошо орошаемой и довольно плодородной равнине, которую Китайцы зовут поэтому Кин-кву, "Золотой лог". Дома там особенной постройки: глубоко в землю вбивают толстые сваи, так что они не более аршина выдаются над поверхностью; на них кладут еловые брусья, служащие полом; стены делаются из того же толстого, дерева, из которого, снята кора, а потолок -- из цельных бревен, покрытый их корою, образует крышу. Такой дом похож на птичью клетку с частою решеткою; щели и скважины закрываются навозом. Дома эти строятся в несколько этажей и очень сухи и теплы; только пол очень неровен.
Пока мы сидели в подобной деревянной клетке, пришел дэба с известием, что так как в последние 8 дней выпало много снега, то решительно нельзя перейдти через гору Танда; еще недалее[301] вчерашнего дня погибло там несколько человек. Мы взяли нашего китайского путеводителя и прочли там следующее: "Гора Танда необыкновенно крута и на нее трудно взойдти; река течет по узкому ложку; ее русло летом болотисто, зимою покрыто льдом и снегом. Путешественники следуют с палками один за другим, как рыбы. Это самое опаснейшее и неприятное место по всей дороге к Ла-Ссе".
Ли отправил несколько человек осмотреть дорогу и они подтвердили слова дэбы: последний вызвался отправить вперед целое стадо быков, чтобы они утоптали дорогу. Мы могли пока отдохнуть на станции. Здешние Тибетане гораздо образованнее тех, с которыми нам пришлось встречаться по дороге из Ла-Ри. Мы проводили время в молитвах, прогулке и также шахматной игре. Регент Ла-Ссы подарил нам шахматную доску с красиво выточенными фигурами из слоновой кости, представляющими разные животные. Известно, что Китайцы большие любители шахматной игры, но их игра несколько отличается от нашей. Монголы и Тибетане также играют в шахматы и совершенно так, как мы, Европейцы. Хотя у них другие фигуры, но они имеют тоже значение, что наши и правила игры те же. Приглашая играть они говорят шик, а когда оканчивают ее -- мат. Это не монгольские и не тибетские слова, а между тем все употребляют их, не понимая значения. Они были удивлены, услыхав, что в Европе тоже говорят шах и мат.