Город Тсямдо. -- Война между двумя Гутуктами. -- Известковые горы. -- Великий предводитель Проул-Тамба. -- Буддистский схимник. -- Станция Ангти. -- Город Джая. -- Выхухоль. -- Река с золотым песком. -- Город Батанг. -- Мандарины в Литанге. -- Тибетские мосты. -- Приезд в Та-Тсиэн-Лу, на тибетской границе.
Мы прибыли в Тсямдо на 36-й день с выезда из Ла-Ссы, проехав в это время 2,500 ли, или 156 1/4 миль. Тсямдо главный город провинции Хам. Тибетское правительство содержит здесь большой запасный магазин и команду трех сот человек, под начальством одного Иеу-ки, одного Тсиэн-тсунга и двух[306] Па-тсунгов. Город лежит в долине между высокими горами; когда-то был обведен земляным валом, который однако давно развалился и камни его растасканы на постройку домов. Впрочем Тсямдо не нуждается в искусственном укреплении; он защищается двумя реками Дза-чу и Ом-чу, которые окружают его и сливаясь на южной стороне, образуют так называемый Я-лонг-Кианг, текущий с севера на юг чрез провинции Юн-нан и Кохин-хину и впадающий в Китайское море. На обеих реках устроены мосты по той и другой стороне города, ведущие к двум параллельным улицам, из которых одна идет по дороге в Ссе-Чуэн, другая в провинцию Юн-нан. Правительственные лица ездят только по Ссе-чуэнскому мосту; на другом изредка только можно видеть китайских купцов, приобревших у мандаринов своих провинций право торговать в Тибете. Прежде военные посты Тибета состояли под ведением Ссе-чуэнского и Юн-нанского вице-короля, но по случаю споров между ними, правительство предоставило распоряжение только первому из них.
Тсямдо находится в упатке; большие, неправильно встроенные дома лежат далеко один от другого, везде сор и развалины, а новых домов очень мало. Население многочисленно, но лениво и небрежно; торговля и ремесел не существует, и также земледелие не приносит большой пользы на здешнем песчаном грунте. Сеют только немного серого ячменя; другие же необходимые припасы обменивают на иные местные произведения и продукты, как-то: мошус, кожи дикого рогатого скота, ревень, бирюзу и золотой песок. Среди этого нищенства резко выдается большой великолепный монастырь, расположенный на горе, на западной стороне города. В нем живут около 2,000 лам, но не в отдельных кельях, как обыкновенно, а в больших зданиях, окружающих главный храм. Он великолепно украшен и считается одним из красивейших в Тибете. Настоятелем этого монастыря Гутукту-лама, который в тоже время управляет всею провинциею Хам.
В 500 ли от Тсямдо лежит Джая, главный город области, управляемый верховным ламой с титулом Чакчуба, -- степень стоящая ниже Гутукты. Во время нашего пребывания в Тибете, между Чакчубою в Джая и Гутуктою в Тсямдо произошел спор. Чакчуба, молодой властолюбивый лама, назвал себя произвольно Гутуктою, основываясь на дипломе, полученном им от Тале-дамы во время одного из его переселений; вместе с тем[307] он изъявлял притязание на управление всею провинциею Хам и на пребывание из Тсямдо. Старый Гутукту не уступал, ссылаясь на недавние дипломы императора, подтвержденные Тале-дамой. В этот спор замешались по немногу все племена и монастыри. После долгих бесплодных переписок, обе партии взялись за оружие и целый год вели междоусобную, кровопролитную войну. Многие деревни были разрушены, стада уничтожены, большие леса сожжены. Когда мы прибыли в Тсямдо, заключено было перемирие и уполномоченные Тале-ламы и китайского посланника Ки-шана старались помирить враждующие стороны. Молодого Гутукту из Джая вызвали в Тсямдо; он пришел, но не один, а с большим войском, подозревая измену. Переговоры ни к чему не повели, противники ничего не уступали друг другу и все указывало, что война вспыхнет опять; молодой Гутукту пользовался народною любовью за недружелюбное обращение с Китайцами, призванными старым ламою. -- Всякое вмешательство чужих во внутренние дела считается оскорблением везде, где народ не потерял еще самостоятельности.
Нас впрочем приняли в Тсямдо также радушно, как и в других местах; оба претендента прислали нам поздравительные каты, масло и баранину. Мы пробыли здесь три дня по причине болезни Ли, которая со времени отъезда из Ла-Ссы постоянно увеличивалась; ноги его сильно опухли и ни врачи, ни колдуны не могли помочь ему. От скупости он не хотел продолжать путь в паланкине, потому что нужно было бы заплатить носильщикам. Старый Гутукту дал нам четырех всадников для сопровождения до границ округа Джая. Мы выехали но красивому сосновому мосту на Ссе-чуэнскую дорогу, где встретили Странных путешественников. Спереди ехала на осле Тибетанка с трудным ребенком, привязанным и ее спине; она держала за повод лошадь с навешанными на обеих боках продолговатыми ящиками, из которых выглядывали веселые детские личики; за ними ехал китайский солдат, а позади его сидел двенадцатилетний мальчик; арриергард каравана составляла большая рыжая собака. Этот Китаец служил прежде в гарнизоне Тсямдо, но потом получил дозволение остаться и торговать здесь, он женился на Тибетанке, нажил небольшое состояние и теперь возвращался на родину со всем своим семейством; это был человек другого покроя, чем его земляки, бросающие без всякого сожаления семейства на чужой стороне. Наши Китайцы[308] трунили над ним: "Мозг этого человека верно заплеснел; везти на родину деньги и товары -- благоразумно, но тащить в середнюю землю, женщину с большими ногами и маленьких варваров -- смешно; разве он хочет выставить их на показ, как редких животных?"
На дальнейшем пути мы проехали селение состоящее только из 8 домов, лежащих в глубокой долине; потом, переправившись через деревянные мосты, "висящие в облаках", мы прибыли в Пао-Тун, где заметили, что жители не были уже так покорны, а Китайцы начали обращаться менее повелительно, как по той стороне Тсямдо. От Пао-Туна до Багунга, на расстоянии десяти миль, тянутся одни только голые известковые горы; нигде не видно ни дерева, ни кустарника, и только мох кое-где покрывал подножие гор. Более всех бросается в глаза Кулунг-Шан -гора, изрытая множеством ям и пещер разной формы и значительной глубины. Китайцы говорят, что рытвины произведены Куэй-ями, т. е. злыми духами, а Тибетане утверждают, что в них живут духи-покровители страны. В древние времена туда удалялись святые ламы, превращались в Будды и теперь еще по временам слышны сверху звуки их молитв. -- В Тибете мы до сих пор видели одни гранитные горы и потому здешние меловые обратили на себя наше внимание.
Местность теперь совершенно изменилась и целых четырнадцать дней приходилось нам ехать по известковому грунту, твердый, мелко-зернистый мрамор которого был бел как снег. Пастухи вырубают большие плиты, вырезывают на них изображение Будды и святого символа " Ом, мани падмэ гум " и выставляют их по дороге. По необыкновенной твердости плит, надписи остаются много лет, не смываясь ни дождем, ни снегом. От Багунга мы несколько миль ехали дорогой, вдоль которой по обеим сторонам постоянно виднелись такие камни; мы видели также много лам, занимающихся этою работою. В Багунге сторожевой дом выстроен из чистого белого мрамора, но промежутки, вместо известки, смазаны глиной. Крестьяне не хотели здесь выставить уда даром, но требовали по унции серебра с лошади и по полуунции с яка. Они равнодушно выслушивали, как Китайцы ругали их дикими безмысленными людьми, не имеющими понятия о великом достоинстве покорности". Ли не хотел заплатить денег и отправил нарочного к здешнему владетелю Проулу-Тамбе, с которым он был знаком.[309]
Об этом Проулу-Тамбе нам уже часто приводилось слышать: он стоял во главе партии молодого Чакчубы из Джая и был врагом китайского вмешательства. Он считался великим ученым, самым храбрым вождем и никогда еще не был побежден. Одно его имя действовало как талисман на племена провинции Хам; он был, так сказать, Абд-Эль-Кадэр восточного Тибета.
"Великий предводитель" (так называли его здесь), жил всего в шести ли от Багунга, и велел передать, что сам приедет сюда. Это известие встревожило жителей деревни и еще больше сторожевых солдат, которые нарядились в праздничный мундир. Тибетане вышли ему на встречу; Ли же отыскал в своем чемодане самую лучшую кату, чтобы передать ее знаменитому Пролу-Тамбе. Мы были посторонними зрителями и замечали в особенности нашего спутника-мандарина. Ли, всегда гордо и с пренебрежением обращающийся с Тибетанами, стал вдруг смирен и покорен и с трепетом ожидал прибытия могущественного предводителя. Он скоро приехал на высокой лошади, в сопровождении четырех всадников. Все слезли и "блюститель порядка" Ли, подошед к Проулу-Тамбе, отвесил низкий поклон и подал ему кату. Предводитель сделал знак своим людям, чтобы они приняли ее; сам же, не говоря ни слова, пошел прямо в приготовленную для него комнату, где сидели мы с ламой Джям-джангом; кивнув нам слегка головой, он сел посреди на почетное место, на большой ковер серого поярка. Ли Куо-нган поместился слева, лама справа а мы сидели насупротив, так что все пятеро образовали большой круг; поодаль стояли Тибетане и несколько китайских солдат.
Проуле-Тамба был лет около сорока, среднего роста; на нем был зеленый шелковый кафтан на волчьем меху, красный пояс с воткнутой за ним саблею и большая лисья шапка; длинные черные волосы падали на плечи и придавали бледному лицу его выражение мужества; особенно поражали его большие пламенные глаза с их смелым и гордым взглядом. Все показывало человека, назначенного природою властвовать.