Облокотившись на саблю, он внимательно осмотрел всех, потом вынул пачку кат, велел раздать их, и обратясь к Ли Куо-нгану, заговорил звучным приятным голосом; "А ты опять здесь! Я бы не узнал тебя, еслиб мне не сказали сегодня утром, что ты приехал. С тех пор как ты последний раз проезжал через Багунг, ты много постарел".[310]
"Ты прав", ответил мандарин сладеньким тоном, подвигаясь, к Проулу-Тамбе; "я очень хил; но за то ты стал сильнее прежнего".
"Да; но мы живем в такие времена, где сила необходима человеку; в наших горах нет более мира".
"Да, это правда; я слыхал дорогою, что в вашей стране поднялась маленькая распря".
"Как? это ты называешь маленькой распрею? Уже с год все племена Хама ведут кровопролитную междоусобную войну. Открой лишь глаза и дорогого ты увидишь много разрушенных деревень и сожженных лесов. И вскоре мы опять должны взяться за дело, потому что никто и слышать не хочет об мире. Война может быть кончилась бы после нескольких сражений; но с тех пор, как вы, Китайцы, вмешались в это дело, нечего и думать о примирении. О, вы мандарины ничего более не умеете как производить раздор и замешательство; вас очень долго сносили и вы очень зазнались. Это не должно и не может так продолжаться. Когда я вспоминаю про историю Номехана в Ла-Ссе, то весь дрожу. Его обвиняют в великих преступлениях, но все это ложь; мнимые преступления выдумали вы, мандарины. Номехан -- святой, живой Будда! Слыхано ли, чтобы какой нибудь Ки-шан, Китаец, черный человек, судил и приговорил к изгнанию живого Будду!"
"Но приказ пришел от великого императора", возразил Ли тихо и несмело.
"Твой император также ни кто иной, как черный человек", перебил его Проул-Тамба; "что значит твой император в сравнении с верховным ламою, с живым Буддой?" В этом роде продолжал он еще долго, ругая Ки-шана, Ссе-чуэнского вице-короля, императора и повторяя все про казнь Номехана, которого считал жертвою китайского предательства. Ли не дерзал возражать, только кивал головою, будто разделяя мнения предводителя; наконец он осмелился заговорить об ула.
"Да, ула. С этих пор Китайцы не получат их даром, они должны будут платить. Мы оплошали, пустив в свою страну Китайцев, но вперед не будем так глупы, чтобы доставлять им еще даром ула. Тебя впрочем я знаю давно и твой караван составит исключение. К тому же с тобою едут двое лам из под западного неба; первый Калон Ла-Ссы препоручает их мне. Где дэба Багунга?"[311]
Староста выступил, пал на колени перед великим предводителем, почтительно высунул ему язык и получил приказание доставить на этот раз ула бесплатно. Находящиеся здесь Тибетане подняли крик одобрения. Проул встал, пригласил нас к чаю и вскочив на лошадь умчался.
Ула явились как по волшебному мановению и через полчаса мы были уже у дома "великого предводителя", лежащего нам по дороге. Большой высокий дом, окруженный глубоким окопом и большими деревьями, походил на средневековой замок. Подъемный мост спустился и мы большими воротами въехали в просторный квадратный двор, где Проул-Тамба ожидал нас. Он велел привязать лошадей к столбам, стоявшим во дворе и повел нас в большую залу, потолок которой был весь вызолочен. Стены были испещрены многими полосами и лентами различного цвета, исписанными тибетскими изречениями. Позади комнаты стояли три колоссальные статуи Будды, а перед ними большие лампы, наполненные коровьим маслом и три медные кадильницы. Это была вероятно и домашняя часовня. В одном углу мы увидели низенький стол, на котором лежали четыре подушки в наволоках из красного пу-лу. Проул-Тамба вежливо попросил нас садиться. Тотчас вошла хозяйка в полном наряде, т. е. с испачканным сажею лицом, как это предписывалось тибетским обычаем. Косы ее украшены были золотом, перламутром и красными кораллами; в правой руке она несла большой кувшин, поддерживая его левою. Все вынули свои чашки и она наполнила их чаем, на котором плавал слой масла; чай был лучшего достоинства и очень горяч. Потом хозяйка принесла две деревянные позолоченные чашки: в одной был изюм, в другой орехи. Проул-Тамба заметил: "Это здешние плоды: они ростут в прекрасной долине недалеко отсюда. Есть ли такие и под западным небом?" Ягоды имели твердую скорлупу и так много зерен, что хрустели под зубами, как песок; орехи были крупны, но ядра исчезали в толстой скорлупе и с трудом можно было добывать их. Потом двое здоровых Тибетан внесли стол, на котором была жареная серна и задняя часть оленя. К этому было подано тибетское пиво. При прощании мы передали предводителю кату и поехали дальше.