Близ вершины одной известковой горы, изрытой ямами и трещинами, были гигантскими буквами вырезаны тибетские надписи. Все Тибетане нашего каравана слезли с лошадей и три раза[312] поклонились до земли. Лет 20 тому назад сюда удалился один знаменитый лама, чтобы вести созерцательную жизнь; все племена провинции Хам благоговеют пред ним. Он ни разу не оставлял своей пещеры, молясь днем и ночью, в изучая десять тысяч добродетелей Будды. Никто не смеет нарушать его уединение; только каждый третий год он целую неделю принимает всех, желающих видеть его. Тогда благочестивые приходят в его келью спрашивать у него про настоящее, прошлое и будущее. Конечно, нет недостатка и в приношениях, но схимник раздает их бедным: ибо на что ему богатства сего мира? Его келья не требует поправки, желтый сюртук на овчинах он носит целый год, ест только раз в шесть дней и то лишь ячменную муку и не много чаю. Сострадательные люди приносят ему эту пищу, которую подают ему по веревке. Другие ламы, подражая его примеру, живут в соседних пещерах. Отец Проула-Тамбы тоже таким схимником. И он был когда-то знаменитый воевода; но когда сын подрос, он передал ему правление, обстриг себе волосы, надел ламское платье и ушел в уединение.
В пятидесяти ли от прежней станции находилась другая, Ванг-Тса, небольшая деревня, где росли на черном грунте остролисты и кипарисы; из них же были построены дома. Деревня имела мрачный вид и заметны были следы разрушений, причиненных войною; китайский сторожевый дом был разорен. На другой день не было ни тибетских проводников, ни крестьян, и вместо них караван вели женщины. Ближайшая деревня Гая была неприятельская, и потому, если бы мужчины из Ванг-Тса пришли туда, то не обошлось бы без кровопролития; у женщины же никто не отымет скотины, никто не тронет ее -- таков обычай страны. Гая лежит в плодородной и обработанной долине, дома высоки, с башенками и похожи на замки. Множество вооруженных всадников выехало нам на встречу; но когда они увидели баб, то громко засмеялись и начали трунить над робостью своих врагов. Вся деревня была в волнении, все кричали и шумели; женщин из Ванг-Тса угостили чаем с маслом и они спокойно вернулись домой.
Мы имели в Гая очень хороший ночлег. Но на другое утро произошло большое смятение на счет обмена ула. Многочисленное население почти все собралось на двор, где мы стояли; все говорили, спорили и каждый старался перекричать другого. Вдруг[313] один станет на тюк, чтобы ораторствовать с возвышения,. другой снизу орет еще громче его. Все кричали, ссорились; многие вцепились друг другу в волосы или подрались. Все это продолжалось с час, и мы думали что дело не обойдется без кровопролития. Но потом вдруг поднялся общий смех, совещание кончилось и все дружелюбно разошлись. Двое уполномоченных этого народного собрания отправились к Ли и объявили, что народ решил дать лошадей и як для двух лам и тибетских проводников даром, а Китайцы должны платить за лошадь по пол унции, за яка -- по четверть унции серебра. Ли был вне себя, ругал и жаловался на тиранство и несправедливость; солдаты его также кричали, желая запугать этим Гаянцев. Но оба посланные остались спокойны и гордо смотрели на военных слуг, не обращая внимание на их неприязнь. Наконец, один из них подошел к Ли, положил ему руку на плечо и, строго посмотрев ему в глаза, сказал: "Человек из Китая, послушай меня. Не думай, что для жителя Гаянской долины большая разница отрубить голову Китайцу, или серне. Скажи твоим солдатам, чтобы они не орали так и были бы вежливы. Лисица не испугает яка в горах. Я говорю тебе, ула сейчас будут здесь; если не возмете их, то сегодня не получите уже никаких, а завтра заплатите вдвое".
Силою тут ничего нельзя было сделать и потому Китайцы хотели взять хитростью и лестью; но ничто не помогало -- Ли должен был платить.
От Гая до Ангти было только 30 ли; здесь опять надо было менять ула и жители были еще менее сговорчивы. Снег валил безостановочно и надо было переходить очень крутые горы. Народное предание говорит, что в древние времена снежные глыбы засыпали здесь одного предводителя племени Ангти и труп его нельзя было отыскать. Святой лама, живший в то время, объявил военного героя покровителем горы и построил ему пагоду, в которой по сие время путешественники останавливаются и сжигают курительные палочка. Этот стражный дух является всегда в бурю и непогоду; большая часть жителей видели его: он ездит на красной лошади по хребту горы, в широком белом плаще. Когда встречает путешественника, он берет его к себе на лошадь и исчезает с ним; красный конь так легок, что не оставляет следа по снегу и потому никто не знает, где живет " белый всадник ".[314]
Было такое ненастье, что мы пять, дней, должны были пробыть в Ангти. Замечательнее всего был здешний дэба или начальник племени. Он назывался Бомба, был не выше трех футов; но за то сабля была длиннее его самого. Не смотря однако на то, он был ловок, ходил скоро и слыл хорошим ездоком и смелым воином. В народных собраниях он отличался своим красноречием и при совещании на счет "ула" мы имели случай убедиться, что он умеет говорить. Высокорослый человек посадил его к себе на плечи, так что он из карлика сделался исполином. С нами он обращался очень дружелюбно и попросил нас к себе на обед; но Китайцев не пригласил, потому что ненавидел их и хотел подразнить этим. После обеда он ввел нас в залу, украшенную картинами и оружием. Картины изображали предков Бомбы, но не были слишком изящной работы; некоторые лица были в ламских костюмах, другие -- в военных. Оружейная представляла большой выбор: копья, стрелы, обоюдоострые мечи, волнистые и пилообразные сабли, трезубцы, булавы и фитильные ружья. Из брони мы видели там круглые щиты из кожи диких як, обитые медными гвоздиками, медные латы, кольчуги и бахтерцы. С тех пор, как введено огнестрельное оружие, эта брань вышла из употребления; но Тибетане так мало знают летосчисление, что Бомба не мог сказать нам, давно ли введены ружья. Известно, что Джингис-хан в тринадцатом столетии имел в своей армия артиллерию; до того времени едва ли были у них огнестрельные оружия. Весьма замечательно, что не только Китайцы и монгольские кочевники, но и тибетские горцы умеют делать порох; каждая семья сама приготовляет себе нужный запас. При нашем путешествии по провинции Хам, мы не раз видели, как женщины и дети приготовляли его из серы, селитры и угля. Порох конечно не так хорош, как европейский, но годен в употребление.
После пятидневного пребывания в Ангти мы отправились дальше, не встретив однако на горе ни рыжего коня, ни белого всадника: за то было там много снегу. Мы удивлялись смелости и терпению выше упомянутой тибетской женщины, сопровождающей мужа своего в Китай; она не оставляла детей ни на минуту и при самых трудных обстоятельствах заботилась только об них. С большим трудом добрались мы до Джая, уже поздно ночью. В городе наше прибытие произвело тревогу; все вышли из[315] домов с фонарями и факелами, но, увидев мирный караван, успокоились; одни только собаки не переставали лаять. Джая -- местопребывание молодого Чакчубы, довольно большой город, лежащий в роскошной долине; но половина его была разорена напавшими на него несколько недель назад приверженцами старого Гутухты. Рассказывали, что здесь произошло большое кровопролитие; целые улицы были уничтожены пожаром. Большая часть деревьев в долине были срублены, поля изрыты лошадиными копытами. Знаменитый монастырь опустел, ламские кельи были разрушены и только главные храмы уцелели.
В Джае находится китайский караул из 20 солдат, одного тсиэнг-тсунга и одного да-тсунга; но Китайцам не нравилось в этой растерзанной междоусобием стране; они не имели покоя ни днем ни ночью, и желая ладить с обеими партиями, стояли таким образом между двух огней. Между здешними сильными горными племенами Китайцам никогда не удавалось упрочить власть свою. Указатель дороги говорил: "Тибетане округа Джая горды и не покорны; все старания, подчинить их, остались бесполезны; натура их дика", -- т. е. они не желают иметь над собою чужеземных властителей. Здесь также должны были заплатить ула.
Дорога проходила теперь по низменности, в которой было много деревень; в долинах были разбиты группы черных шатров. Прежде всего прибыли мы на станцию Атдзу-танг и потом в деревню в "сланцевой долине, называемую Китайцами Ше-пан-кеу, жители которой, по путеводителю, -- "очень неуклюжие, злые, несговорчивые люди", что значит: они вовсе не боятся Китайцев и не хотят служить им даром. В долине много сланцевых каменоломен, доставляющих хорошие плиты для постройки домов; на самых больших вырезываются образ Будды и святой символ: "Ом мани падмэ гум". В реке, текущей долиною, много золотого песку, который жители собирают и чистят. Здесь также много выхухолей; они любят холодный климат и водятся на всех тибетских горах; но их особенно много в "сланцевой долине", доставляющей обильный корм ароматическими корнями сосен, кедр, кипарисовых и остролистных деревьев, которые они очень любят. Выхухоль в этих странах величиною серны с маленькою головою, заостренною мордою, белыми, длинными усами; он имеет тонкие ноги и широкую спину; двумя длинными нагнутыми зубами он вырывает из земли корни, которые доставляют его главную пищу. Волосы его длиною от двух до[316] трех дюймов, толсты и жестки; под брюшком они черные, на груди белые, на спине -- серые; мошус (мускус) лежит в пузыре у пупка. Жителя сланцевой долины ловят их так много, что почти во всех домах по стенам развешены их кожи. Волосы употребляются для подушек и матрацов вместо пуху, а мошус продается Китайцам но дорогой цене.
В следующие дни на всех станциях происходили ссоры за ула: только в Кианг-Тса мы опять получили их бесплатно. Это плодородная долина, жители которой очень зажиточны; здесь поселилось также много Китайцев из провинций Ссе-чуэн и Юн-нан, занимающихся ремеслами и торговлей. Они в короткое время приобретают порядочное состояние. На этой станции болезнь нашего Ли так усилилась, что наконец одержала победу над его скупостью и он решился нанять для себя паланкин.