Далее за Кианг-тса уже не так холодно и потому местность плодороднее. Уровень земли заметно понижался, горы не были так голы и пусты, страшные пропасти исчезли; глазам не представлялись более грозные вершины и гранитные массы с крутыми спусками. Вместо них попадались кусты, леса и звери; все указывало на переход в умеренный климат и только горные вершины были еще покрыты снегом. На четвертый день по выезде из Кианг-тса мы доехали до Кин-шан-кианга, "реки с золотым песком". Источник ее находится в горах Басса Дунграм и составляет природную границу между Тангутом и Тибетом; по монгольски она называется Муруй-уссу, по причине многочисленных изгибов; в Китае же -- Янг-тсе-Кианг, т. е. "река сын моря"; Европейцы зовут ее "Голубою рекою". Еще за два месяца до прибытия в Ла-Ссу мы переезжали ее по льду. По прекрасным долинам Китая она катят свои голубые воды тихо и величественно; но в Тибете русло ее идет между многочисленными скалистыми утесами и далеко не так спокойно. Там, где нам приходилось переехать ее, русло было стеснено двумя высокими крутыми горами; она протекала быстро и бурно, и по временам уносила большие льдины. С полдня мы ехали берегом и потом, сев на большие паромы, переправились на другую сторону, где дэба станции Чу-па-лунг оказал нам хороший прием.
На следующий день мы перешли "красную гору"; с ее вершины видна великолепная равнина Батанг, по тибетски: "коровья равнина". Как бы волшебною силою перенеслись мы в[317] прекрасную страну, совершенно противоположную той, по которой мы ехали доселе. Нельзя представить себе более резкой перемены. Наш китайский путеводитель извещал: "Округ Батанг прекрасная равнина, длиною в тысячу ли, обильная потоками и реками; небо чисто, климат приятный и все радует сердце и глаз человека".
Мы очень скоро спустились с горы; дорога вела по настоящему саду, среди цветущих деревьев; по сторонам простирались зеленые рисовые поля. По немногу приятная теплота проникала все члены и нам стало жарко в шубах. Уже два года мы ни разу не вспотели, и нам казалось странным, что можно согреться без огня. Перед городом Батанг гарнизон в полном параде встретил Ли Куа-нгана; но он больной сидел в паланкине и вовсе не имел воинственного вида. Нам отвели квартиру в китайской пагоде. Вечером мандарины гарнизона и верховные ламы навестили нас, прислав нам перед тем говядину, баранину, масло, муку, свечи, сало, рис, орехи, изюм, виноград, абрикосы и другие фрукты. В Батанге большой провиантный магазин -- четвертый от Ла-Ссы, управляемый мандарином из ученого сословия, который имеет титул Лианг-тай. Гарнизон состоит из 300 человек, под начальством одного шеу-пея, 2-х тсиэн-тсунгов, и одного па-тсунга; содержание его, не считая в том числе риса и тсамбы, стоит ежегодно 9,000 унций серебра. В Батанге живет множество Китайцев, большею частию ремесленников; некоторые занимаются тоже земледелием, арендуя у Тибетан землю. Местность очень плодородна и дает две жатвы в год; сеют кукурузу, рис, серый ячмень, пшеницу, горох, капусту, репу, лук и другую зелень; также разводят виноград, гранатные яблоки, персики, абрикосы и дыни; особенно замечательно также пчеловодство. Киноварные рудники дают много ртути, которую Китайцы получают чистою, прогоняя ее в жару или прибавляя кипелку (известь), при чем сера отделяется от ртути.
Батанг большой многолюдный и богатый город. Число лам, как во всех тибетских городах, значительно. В главном монастыре, называемом Ба, живет настоятель Кампо, которому Тале-лама в Ла-Ссе дает разные духовные поручения. Батанг, граница владений Тале-ламы. В двух-дневном расстоянии от него, на горе Манг-Линг, стоит каменный памятник, на котором высечен договор о границах Тибета и Китая,[318] заключенный между ними в 1726 году, после продолжительной войны. На восток от Батанга страна уже независима от Тале-ламы; она разделена между многими Ту-ссе-ами, феодальными владетелями, поставленными первоначально китайским императором; они признают его верховную власть и через каждые три года должны явиться в Пекин с повинною данью.
Мы пробыли в Батанге три дня. Ли слабел со дня на день; его уговаривали остаться в городе, но он непременно хотел продолжать путь. Видя приближающуюся смерть, мы хотели обратить его в христианство, старались несколько ознакомить его со святым учением и предложили ему креститься; но он отвечал нам со свойственным всем Китайцам равнодушием, что все слова, выходящие из уст наших, прекрасны, но креститься он не может; ибо пока он мандарином императора, ему нельзя служить Господу Богу.
От Тсямдо, в продолжении 20 дней, мы постоянно ехали на юг; теперь мы должны были взять на север, чтобы попасть на восточную дорогу и вторично переправиться через голубую реку. Первый день мы ехали роскошною местностью: дорога усажена была вербами и цветущими гранатовыми и абрикосовыми деревьями; на другой день, взяв на север, мы опять подвергнулись всем ужасам путешествия по горам и крутым спускам; снег, холодный северный ветер, ледяной дождь пробирали нас до костей. Ночлег в Та-со был так отвратителен, что все мы промокли в нем и члены наши онемели до такой степени, что на другое утро мы должны были тереть их льдом, чтобы только возбудить кровообращение. Далее дорога вела ущельем и за тем по возвышенности, покрытой снегом. Потом мы проехали лес, самый красивый изо всех, встречавшихся нам в Тибете: большие сосны, кедры и остролисты стояли здесь так густо, что защищали нас от снега и дождя лучше, чем дом, в котором ночевали мы в Та-со. Ветви покрыты были длинным свежим мхом; молодой мох был зелен и красив, старый -- потемнел и придавал деревьям, особенно соснам, странный фантастический вид. Остролист ростет здесь не кустарником, как в Европе, а крупным деревом, пни которого не тоньше сосны.
Поздно вечером мы приехали в Самбу, бедную деревню, в которой не более 30 домов, хотя она лежит в прекрасной, обильно орошаемой долине. Когда мы на другой день утром[319] вернулись с маленькой прогулки, нам сказали, что Ли Куо-нган умер. Мы поспешили к нему; жизнь его еще не совсем погасла, он храпел очень слабо, но скоро испустил последнее дыхание. Караван в этот день остался в Самбе, делали приготовления, чтобы взять с собою тело мандарина и передать его родным. Мертвого завернули в широкий саван, подаренный ему когда-то живым Буддою в Джаши-Лумбо. Саван был белый, весь исписанный тибетскими изречениями и изображениями Будды. Тибетане и вообще все Буддисты считают великим счастием быть погребенными в саване, подаренном Тале-ламою или Банджаном-Рембучи, оттого, что душа мертвого совершает счастливое переселение.
Караван остался теперь без начальника. Чтобы удержать его в порядке, мы сами взялись управлять им и на другое утро все добровольно покорились нашему требованию продолжать путь. Но караван был похож на похоронное шествие: в нем было три трупа: один -- мандарина Ли, двое -- Линг-тайев или поставщиков, умерших в дороге, носильщики которых присоединились к нашему каравану. Чрез три дня мы прибыли в Ли-танг, -- "медную равнину", довольно значительный военный пункт, где стояло сто солдат. Тамошние мандарины пришли навестить нас и спросили, на каком основании мы находимся в этом караване. Мы показали бумаги, выданные нам посланником в Ла-Ссе и приказ Ки-Шана, данный на имя Ли. Это успокоило их; мы же потребовали, чтобы снарядили ответственного мандарина для сопровождения каравана. Это было исполнено и должность эта вверена одному Па-тсунгу. Представляясь нам, он сказал, что ему никогда и не снилось, что будет иметь честь сопровождать таких людей, как мы; но об просит извинения, что на первый же день смеет обеспокоить нас просьбой; она состояла в том, чтобы мы благоволили отдохнуть еще несколько дней в Ли-Танге, после такого трудного путешествия. Мы поняли значение его просьбы. Мандарин должен был покончить еще некоторые дела свои и приготовиться к отъезду.
Ли-Танг стоит на скате холма, возвышающегося среди большой, но не плодородной долины; сеют там только серый ячмень и разводят некоторые огородные растения. Издали город с своими двумя монастырями и позолоченными куполами храмов очень красив, но улицы узки, грязны и так круты, что надоест ходить по ним.[320]
По этой стороне "великой реки с золотым песком" нравы, платье и даже язык народа вовсе не те; что в самом Тибете. Чем ближе к китайской границе, тем более исчезает гордый, высокомерный суровый характер жителей; люди становятся уже образованнее, но вместе с тем своекорыстнее и хитрее, льстят и не имеют такой истинной набожности. Они говорят уже не чистым тибетским языком как в Ла-Ссе и провинции Хам, но жаргоном, похожим на язык Си-фанцев, с примесью китайских слов. Наши Тибетане из Ла-Ссы с трудом понимали их, а те опять мало понимали чисто-тибетский язык; но платье у них такое же, кроме головного наряда. Мужчины носят серую или коричневую поярковую шляпу, похожую на европейскую, не совсем отделанную, т. е. когда она еще не получила на станке надлежащей формы. Женщины заплетают волосы в маленькие косы, висящие по плечам, а на макушке прицепляют серебренную пластинку в форме тарелки; иные носят по две такие пластинки, с каждой стороны по одной. В Ли-танге женщины не чернят свои лица; это предписание Тале-ламы исполняется только в его владениях. В большом монастыре находится типография, издающая много буддистических сочинений. В большие праздники ламы изо всей окружности приходят в Ли-танг и закупают здесь нужные книги. Город ведет значительную торговлю с золотым песком, четками и чайными чашками из корней виноградника и букового дерева.