Мы путешествовали по великолепной местности; погода стояла очень хорошая. Вид степи, иногда очень прозаичный и утомительный, местами имеет также свою привлекательность, и места эти тем резче выдаются, чем реже они и чем менее можно допустить их сравненье с красотою других стран. Монголия имеет совершенно особый вид. В цивилизованных странах встречаются города с большим населением, хорошо возделанные поля, промышленность и торговля; в краях диких видны густые леса, роскошная растительность, великолепная природа. Ничего этого нет в Монголии: ни городов или даже домов, ни искуств или ремесла, ни вспаханных полей, ни лесов. Но всем направлениям видна кругом лишь одна зеленая степь, местами прерываемая озером, или рекою, или высоко подымающимися горами; но большею частью видны бесконечные равнины. На этих зеленых степях горизонт так отдален, что кажется будто находишься на зеленом океане. Вид этих монгольских лугов не возбуждает в душе человека ни грусть ни радость, а какое-то меланхолическо-религиозное расположение, переходящее по немногу в одушевительное настроение, не уносящее впрочем совершенно наши мысли от земного.
Местами степь более оживлена, особенно там, где хорошие луга и достаток воды привлекают много народу. Тогда на поляне возвышаются шатры различной величины; они кажутся издали воздушными шарами, которые вот сей час подымутся в высоту. Дети с коробами на спине собирают арголы и сносят их в кучи к своим палаткам. Женщины ходят за телятами, или приготовляют чай на открытом воздухе, или стряпают молочные кушанья. Мужчины скачут на диких лошадях или перегоняют стада с одной пажити на другую. Эти оживленные картины очень быстро смениваются другими, где все дико и пусто: шалаши, стада и люди вдруг исчезают. В пустыне видны только кучи золы и почерневшие места, на которых стояли стада; там и сям попадаются кости и слетевшиеся к ним хищные птицы; более чего не доказывает, что еще вчера стояли здесь кочующие Монголы. И для чего они вдруг перекочевали? Стадо общипало[31] траву и листья, гуртовщик подал знак к выступлению, пастухи разобрали, и сложили шалаши и пошли в другое место, все равно куда бы не было, искать корм для своих стад.
Другой день мы также ехали роскошной степью, принадлежавшею еще к красному знамени Чакара и избрали ночлег в приятной долине. Она была тогда довольно оживлена и мы не успели еще слезть с лошадей, как были окружены толпою Татар. Они охотно помогли нам сложить наши вещи, разложить палатку и пригласили нас пить чай. Но так как было уже поздно, то мы отложили наше посещение до завтра. Они обращались с нами так искренно и дружелюбно, что мы решились пробыть с ними целый день. К тому же нам надо, было сделать некоторые починки да и самое место и погода манили к отдыху. Окончив свои работы и молитвы, мы посещали палатки наших друзей, а Самдаджемба караулил наш холстинный домик. На пути стаи больших собак с лаем окружали нас, но достаточно было небольшой палки отгонять их. Эту палку мы должны были, оставить у входа шалаша, как это требовало приличие. Входящий в шалаш с палкою или кнутом наносит всему семейству большое оскорбление; этим он будто всех считает собаками.
Навещая Монгола не надо соблюдать скучные формальности и предписания вежливости, принятые у Китайцев; здесь нет следа их, вы ничем не стеснены. Входящий в шалаш пожелает всем счастье и мир, произнося слова амор или мэнду; за тем садится по правую руку хозяина, место которого всегда противу двери. Каждый вынимает из под пояса свою табакерку, предлагая другому понюхать; при этом обменивается несколькими вежливыми фразами. Спросит, например, хорошо ли пастбище, благополучно ли стадо, жеребятся ли лошади, мирно ли в окрестности и тому подобное, все серьезным и приличным тоном. Тогда приближается хозяйка и приветствует, подавая молча руку. Гость вынимает из пазухи деревянную чашку, которую Монгол всегда носит при себе, и подает ее хозяйке. Она тотчас возвращает чашку, наполнив ее чаем и молоком. В богатых семействах перед гостем ставят столик с маслом, овсяной мукой, поджаренным пшеном и с ломтиками сыру. Каждая вещь подается на особых лакированных блюдцах. Гость выбирает по своему вкусу то или другое и кладет в чай. Кто еще лучше желает угостить, подает монгольское вино в глиняном кувшинчике, поставленном в горячую золу. Это вино добывается из кислой[32] сыворотки, которую потом кое-как перегоняют. Нужно быть истинным Монголом, чтобы полюбить такое вино; оно безвкусно и имеет противный запах.
Шатер Монголов снизу аршина на полтора цилиндрообразный, от 8-10 футов ширины и имеет усеченную верхушку, в роде колпака. Стенки его снизу состоят из деревяных решеток, которые как сеть можно растянуть или приблизить друг к другу: от окружности их идут колья вверх, соединяющиеся там в одной точке, как палочки дождевого зонтика. Это обтягивается один или несколько раз толстым полотном. Дверь узка и низка; внизу лежит поперек толстый брус; входя в дверь, в одно время нужно подымать высоко ноги и наклонять голову. Вверху устроивается отверстие для дыма, которое запирается куском войлока и отворяется палкой укрепленной к двери.
Внутренность шатра разделяется на две части. Левая половина назначена для мужчин и также для гостей; в правую же половину чужим входит не следует и мужчина, вошедший туда, нарушил бы правила приличия. Эта половина назначена женщинам и домашней утвари; там стоят: большое глинянное ведро с водою, выдолбленные деревянные чурбанчики разной толщины, служащие для сбережения молока и разной жидкости и проч. Посреди шалаша стоит большой треножник и на нем железный котел, на подобие колокола. Сзади очага, как раз против дверей, стоит скамья, похожая на диван. Такого рода мебель встретили мы только в Монголии. На обоих концах скамья имеет ручки, обложенные медными, выпуклыми, сверху позолоченными украшениями. Этого рода софу вы непременно найдете в каждой палатке; кажется, это у них считается необходимейшею вещью. Особенно странно показалось нам то, что во все время наших дальних путешествий мы нигде не видали новых скамеек. Мы не раз бывали в жилищам богатых Монголов, но и там встречали только старинные. По всей вероятности одно поколение наследует их от другого. В городах, где торгуют Монголы, вы нигде не увидите таких диванов.
Рядом с диваном, в мужском отделении, стоит 4-х-угольный шкап: в нем сохраняются немногие мелочи, в которые этот простой детский народ наряжается. Шкап служит также алтарем для небольшого истукана, представляющего Будду; он делается из дерева иди позолоченной меди, большею частию в[33] сидячем положении, с перекрещенными ногами и обвернут до шеи желтою шелковою материею. Девять медных кубков выставлены в один ряд перед Буддой; в них Монголы ежедневно приносят в жертву молоко, воду, масло и муку. Убранство этой маленькой пагоды дополняют несколько тибетских книг, также обернутых в желтый шелк. До этих книг может прикоснуться только человек. с стриженной головой, ведущий безбрачную жизнь; "черный человек", прикоснувшийся до них нечистыми руками, осквернил бы святыню. К шестам шалаша прикреплены козлиные и бараньи рога, довершающие меблировку жилищ. На этих рогах висит говядина, пузыри с коровьим маслом, стрелы, луки и разные оружейные принадлежности; почти каждое монгольское семейство имеет ружье. Читая путешествие в Пекин через Китай Тимковского, мы были удивлены, найдя там следующие слова: "Выстрел наших ружьев привлек туда Монголов, потоку что они употребляют только луки и стрелы". Русский путешественник должен был знать, что у Монголов водятся и огнестрельные оружия: Да и без того известно, что еще в начале тринадцатого столетия Джингис-хан имел в своем войске пушкарей.
Воздух в монгольских шатрах для непривычного совершенно несносен; он наполнен разными вонючими испарениями, происходящими от засаленных и пропитанных маслом платьев и других вещей, так и что в нем можно задохнуться. Китайцы называют Монголов за их нечистоту Дзао-та-дзе, "вонючими Татарами", а известно, что и Китайцы нисколько не отличаются чистотой и также живут в вонючей атмосфере.
Хозяйство и заботы о семье принадлежат женщине. Она доит коров, приготовляет масло и сыр, ходит за водою, часто очень далеко от шалаша, собирает арголы, сушит их. и складывает в кучи у палатки; она шьет платье, выделывает сырые кожи, прядет шерсть, словом -- на ней лежат все обязанности по хозяйству; только дети помогают ей, пока они еще малы. Мужчина, напротив, имеет мало дела; он гонит стада на хорошая пастбища что для привыкшего с молоду к езде составляет более удовольствие, чем работу; он не знает никаких усилий, разве только, когда отыскивает убежавших животных. Тогда он скачет, скорее летит, чем едет, мигом взбирается на горы, спускается в долины, и не отдохнет, пока не достигнет своей цели. Монголец отправляется иногда и на охоту, но никогда[34] не делает этого для своего удовольствия; диких коз, оленьев и фазанов приносит он в подарок своим князьям. Лисиц он не стреляет потому, чтобы не попортить меха, который высоко ценится у них. Он смеется над Китайцем, расставляющим сети для лисиц, в которые они и попадают ночью. Один из лучших охотников красного знамени сказал нам: "Мы не употребляем такой хитрости, но идем прямо на лисицу. Лишь только увидим ее, мы вскочим на лошадь, обгоняем ее и она становится нашей добычей".
Кроме верховой езды, Монгол целый день ничем не занят, лежит в шалаше, спит, пьет чай с молоком и курит. Но и Монгол умеет развлечься не хуже Парижанина. Он делает это по своему, не нуждаясь ни в лорнетке, ни в тросточке. Когда ему вздумается узнать, что делается на белом свете, он берет свой кнут, висящий на козлином роге у дверей шалаша, садится на лошадь и скачет в степь, в какую сторону ни попало; в дороге заговорит он с каждым встречным, останавливается и гостит в соседних шалашах, желая лишь развлечься с людьми.