Слуга кончил свой рассказ, и улыбаясь, повторял неоднократно, что человек может жить три дня без пищи.
"Это без сомнения очень хорошее начало, Самдаджемба; но ты все еще не рассказал -- нам, сколько людей убил ты, -- храбрый человек?"
"Я никого не убил, потому что мало жил на родине. Когда мне сравнялось десять лет, меня отдали в большой ламайский монастырь, где учил меня очень старый и строгий лама. Он наказывал меня ежедневно за то, что я не мог выучить предписанных молитв. Но побои не принесли пользы ни мне, ни ему -- я все равно ничему не выучился. Тогда он бросил ученье и заставил меня носить воду и собирать арголы. Побои же однако я получал как и прежде. Такая жизнь мне стала несносною -- я убежал в монгольские степи. Дорогою я встретил какого-то великого, ламу, присоединился к его каравану и сделался погонщиком баранов. Я спал под открытым небом, потому что в палатках не было для меня места. Раз я удалился не много от каравана, чтобы лечь у подножья небольшой скалы и тем защитить себя от острого ветра. На другое утро, проснувшись несколько позднее обыкновенного, я не нашел уже каравана; они оставили меня одного в пустыне. Тогда я еще не умел отличить четырех сторон света и бродил на счастье, пока не напал на шалаши кочующих Монголов. Так я скитался три года и служил тем, кто оказывали мне гостеприимство. Наконец я добрался до Пекина, и не замедлил отправиться в большой ламайский монастырь Гоанг-се, в котором живут только тибетские и джягурские ламы; там нашел я радушный прием. Мои земляки сделали складчину, купили мне красный пояс и большую желтую шапку; теперь я мог петь в хоре и получал часть сбора".
Мы прервали его рассказ и спросили, как он мог петь в хоре, не умея читать и не зная наизусть молитв.
"Это делалось очень просто" возразил он; "один из моих товарищей дал мне свою книгу, я клал ее к себе на колени и повторял звуки молитв за моими соседями. Когда другие перевертывали страницу, я делал тоже. Начальник хора не подозревал обмана. Но однажды вышла история, за которую меня чуть было не прогнали из монастыря. Один злой лама подметил мою хитрость и часто смеялся надо мною. Тогда умерла мать императора, и нас пригласили в желтый дворец, читать над нею. До[39] начала церемонии я спокойно сидел на своем месте, разложив по обыкновению книгу на коленях. Известный лама тихо подошел ко мне сзади, посмотрел на меня через плечо, читал в моей книге и передразнивал меня, чтобы пристыдить меня перед: другими. Я пришел в ярость и ударил его кулаком по лицу так сильно, что он упал навзнич. Это произвело большую тревогу, и настоятель узнал об этом. По строгому уставу тибетских монастырей меня присудили бы к трехдневному бичеванию черным кнутом и к заключению в монастырскую башню на год, с цепями на руках и ногах. Но один из старших лам, благоволивший ко мне, пошел к жрецам-судьям и представил им, что товарищ мой, которого я ударил, был большой насмешник и глумился над всяким. Это была правда. Мой защитник горячо заступился за меня; я отделался строгим выговором и должен был просить прощенья у обиженного. Я пошел к нему и сказал: Старший брат, не пойдем ли мы выпить вместе чашку чаю? -- Да, чаю можно напиться. Почему же не выпить чашку чаю? Мы отправились в трактир и сели за один стол друг против друга; я вынул мой пузырек с табаком и сказал: Старший брат, мы недавно поссорились, это было не хорошо. Ты не был прав, я также был виноват, мой кулак слишком сильно ударил тебя. Впрочем это дело уже прошло, мы не будем более вспоминать об нем. Потом пили мы чай, говорили о разных посторонних предметах и вернулись в монастырь приятелями".
Слуга кончил. Рассказ его заинтересовал нас так, что мы просидели очень долго; верблюды между тем встали и пошли к озеру щипать траву. Осталось до рассвета не более как два или три часа, и мы легли спать. Самдаджемба сказал что не ляжет, а присмотрит за верблюдами; к тому же ночь на исходе, и скоро нужно будет раскладывать огонь для приготовления пан-тана. Вскоре он разбудил нас, говоря, что уже светло и завтрак готов. Мы встали, съели по чашке пан-тана (овсянная мука на горячей воде) и поставив по обыкновению крест на холме поехали дальше. В полдень мы нашли три колодезя, вырытые близко один от другого; мы остановились тут, но сейчас же увидели, что место было неудобное. Вода была соленого вкуса, противна и кроме того не из чего было развести огонь. Самдаджемба, имевший очень хорошее зрение, заметил вдали огороженное место, в каких обыкновенно держат скотину; он сел на верблюда, поехал[40] туда и вернулся с большою вязанкою арголов; но к сожалению они были сыры и не горели. Наш слуга вырыл яму в роде печи и сделал из дерна трубу; печь вышла довольно искусная, но арголы не горели; дыму и чаду было довольно, но вода не закипала. А между тем эту воду нельзя было пить сырую. Наконец мы придумали вот что. В монгольских степях живут серые белки, похожие на наших крыс. Кучки земли, выброшенной из норы, искусно выстланной внутри травною, высушенной от солнечных лучей, -- защищают их от дождя и невзгоды; около нас их было более ста; величина их ровняется кочкам нашего крота. Нужда не знает закона; мы должны были разрушить множество этих норок, чтобы достать сухую траву. Таким образом мы вскипятили нашу воду и могли употреблять ее.
Не смотря на нашу бережливость, запасы видимо истощались; поджаренного пшена и овсяной муки оставалось очень мало. Тем более обрадовались мы известию, полученному от встретившегося нам татарского всадника, что вблизи находится торговая станица Шабортэ. Хотя она не была нам по пути, но мы должны были заехать туда, закупить все необходимое. Синий город, куда собственно мы направлялись, был еще милях в пятидесяти. И так, мы взяли на лево и вскоре приехали в Шаборта.
ГЛАВА III.
Праздник луны. -- Монгольский пир. -- Тоолголос, монгольский певец. -- Поэтические преданий о Тимуре. -- Татарское воспитание. -- Старый город. -- Русско-китайская торговля. -- Русский монастырь в Пекине. -- Монгольские врачи. -- Поверья и погребальные обряды. -- Буддистский монастырь пяти башень. -- Царство Эфе. -- Ратоборства Монголов. -- Волки. -- Монгольские вощики.
Мы прибыли в Шабортэ 15-го числа 8-го месяца, в день торжествуемый Китайцами. Этот праздник, известный под названием Юэ-пинг, "лунный праздник", очень старинного происхождения, времен поклонения луне. В этот день прекращаются все работы, ремесленники получают денежные подарки от своих хозяев, всякий надевает лучшее платье, везде царствует радость и веселье. Друзья и родные делают друг[41] другу подарки пирогами, на которых изображен символ луны: заяц в кусте. С четырнадцатого столетия этот праздник получил политическое значение, которое Монголам почти неизвестно, тогда как Китайцы живо сохранили предание о нем. Около 1368 г. Китайцы задумали сбросить с себя иго татаровой династии, основанной Джингис-ханом, под владычеством которой они находились почти целое столетие. Большой заговор, распространенный до всем провинциям, должен был обнаружиться в 15-й день 8-го месяца. Предполагалось перерезать всех монгольских солдат, которых завоеватель разместил по одному на каждую китайскую семью, чтобы вернее владеть страною. Знак к восстанию был подан запискою, вложенной в праздничный пирог. Восстание действительно удалось и почти все монгольские воины, разбросанные до всей империи, были убиты. Господство Монголов прекратилось, и с тех пор Китайцы празднуют полнолуние осьмого месяца с особенным торжеством, поминая вместе с тем освобождение от чужого ига. У Монголов же, кажется, воспоминание об этом кровавом происшествии забыто, потому что и они празднуют этот день и радуются, сами не зная этого, победе врагов над их предками.