В воскресенье вечером все было готово; утром мы хотели выехать. Мы увязали уже наши маленькие чемоданы и христиане собрались распрощаться с нами. Вдруг, к удивлению всех, вернулся наш посол; по его печальному лицу было видно, что он принес плохие вести. "Мои духовные отцы", сказал он,[5] "все потеряно и вы ничего не должны ожидать; дела плохи. В царстве Найман нет верблюдов для святой церкви. Лама верно убит и я думаю, что злой дух этому причиною".
Сомнение и опасение действуют на нас гораздо мучительнее, чем известность неудачи. И эта неприятная весть освободили нас от безызвестности, в которой мы находились. Мы настаивали на своем решении и, распростившись с христианами, легли спать. На другой день должна была начаться наша кочующая жизнь.
Около полуночи мы вдруг услыхали голоса и какой-то шум: вскоре за тем начали стучаться в нашу дверь. Мы вскочили отворить: перед нами был наконец молодой лама с верблюдами. Обстоятельства переменились -- и отъезд отложен был до вторника. Мы хотели бросить тележку и ехать верхом совершенно по татарски. Мы опять легли, но не могли заснуть от радости думая все, как бы нам лучше устроить свой маленький караван. Но почему не возвращался лама так долго? Он рассказывал утром, что на дороге заболел и долго пролежал; по выздоровлении купил верблюдов, но одного у него украли и он получил его обратно только после продолжительной тяжбы.
В понедельник мы делали последние приготовления: поправили палатку, приготовленную из синего полотна; наши друзья нарезали большой запас длинных деревянных гвоздей, починили большой медный котел и таган, свили веревки и починили посуду для верблюдов. Во вторник утром все было готово; оставалось только взнуздать верблюдов, продев им сквозь ноздри деревянные палочки. Этим занялся молодой лама. Бедные животные страшно кричали при этой мучительной операции. Все христиане сбежались около ламы в кружок; желая видеть, как он уберет и нагрузит верблюдов; это было для Китайцев невиданное зрелище.
Когда все было готово, мы отпили чай и пошли в часовню. Христиане пропели прощальный гимн; мы простились с ними и отправились в путь. Самдаджемба, -- тибетское имя погонщика наших верблюдов -- важно сидел на маленьком черном лошаке и ехал впереди; за ним шли оба нагруженные нашим багажом верблюды, потом ехали мы; оба миссионера Гюк и Габэ: первый на большой верблюжьей самке, другой на лошади.
Мы условились устроить в нашей наружной жизни все по татарски и сбросить с себя все китайское. Но эта перемена должна[6] была происходят медленно-особенно потому, что первое время, мы находились еще между Китайцами, нравы которых совершенно отличались от татарских. Первый день мы должны были ночевать в гостиннице, содержимой старшим законоучителем в оврагах. Но караван наш, вопреки нашему ожиданию, сначала, медленно подвигался вперед; ибо мы, как новички, не умели хорошо ездить на верблюдах и управлять ими; мы должны были часто останавливаться -- поправлять то или другое, и поэтому-то, конечно, мало уехали.
Сделав около 35 ли ( Ли -- китайская мера расстояния, равная 1/16 географической мили.), мы из оседлой местности прибыли в "страну травы" ( Джао-Ти ), т. е. в необитаемую степь. Отсюда езда пошла быстрее, потому что верблюды, привыкшие к степи, идут по ней скорее, чем по обитаемой местности. Скоро мы должны были вскарабкаться на высокую гору; верблюды вознаградили себя за такое усилие, щипая попадавшуюся по дороге траву. Нам стоило большого труда гнать их далее, так, что мы криком перепугали лисиц, которые, выбежав из своих нор, убегали от нас. С вершины крутой горы мы увидели глубоко в низу лежащий китайский постоялый двор Ян-па-эйль. Дорога к нему шла прямая; нам стоило только держаться течении небольших ручейков, начинавшихся на скате горы и соединявшимся внизу в красивую реку, извивавшуюся кругом гостинницы. Хозяин ее, или, чтобы выразиться по китайски, интендант кассы, приветствовал нас.
Там и сям в Монголии, в особенности же в смежной с Китаем полосе, встречаются среди степей постоялка дворы, имеющие совершенно особенное устройство. Это обыкновенно большой, обнесенный забором четвероугольник, по середине которого стоит дом вышиною футов в 10, не деревянный, не каменный, а просто землянка. По обеим сторонам в нем находятся несколько маленьких плохих комнат, остальное составляет одну большую залу, которая служит кухней, столовой и спальней. Путешественники тотчас по прибытии вводятся в эту грязную, вонючую, закоптевшуюся от дыма горницу, где им предлагают канг. Это род печи, занимающей три четверти залы, около 4 футов вышины и с плоскою поверхностью, которая выстлана рогожею; богатые кладут еще на нее шерстяные ковры или меха. На[7] передней стороне ее устроены три большие котла, в которых путешественники приготовляют себе пищу. Топка устроена так, что теплота распространяется равномерно по всему кангу и потому даже в зимние стужи на них довольно, жарко. Хозяин сейчас предлагает каждому проезжему, как он покажется, взойти на этот канг. Там садятся за большой, стол от 5-6 футов вышины, перекрещивая ноги так, как это делают наши портные; В нижней части залы суетятся прислуга гостинницы и гости, подкладывая дрова и приготовлял чай и тесто. Такой канг представляет в китайских гостинницах оживленную и довольно живописную картину; там пьют, едят, курят, играют, кричат, а иногда и дерутся. Днем это -- трактир и игорный дом, вечером -- спальня. Проезжие выстилают свои одеяла (полагается, что каждый, имеет с собой в дороге постельные принадлежности) или покрываются -- своим платьем. Когда очень много гостей, они ложатся в два ряда, друг к другу ногами. Все лежат: но из этого еще не следует, что они спят: иные конечно храпят изо всей мочи, другие же пьют чай, курят или громко разговаривают. На эту фантастическую сцену, производящую на Европейца особое впечатление, тусклая лампа бросает лучи света, слабо освещая ее. Лампа не отличается изящностью: обыкновенно это разломанная чашка, наполненная вонючим маслом: в нем плавает змееобразно извитый длинный фитиль: Такой фарфоровый черепок стоит в щели стены, укрепленный с обеих сторон кусками дерева.
Услужливый хозяин уступил нам свою каморку; мы охотно поужинали в ней, но не хотели там спать. Ведь мы были монгольские путешественники, имели красивую палатку и хотели без дальних отлагательств попробовать, как мы с нею справимся. Против этого никто ничего не мог возражать; все знали, что мы делаем это не из пренебреженья гостинницей, а из желания не отступать от обычая кочующих. И так мы уставили палатку, разостлали козлиные шкуры и развели огонь, ибо ночи становились уже холодны. Мы еще не заснули, когда " инспектора темноты " (ночной сторож) забарабанил на тамтаме или котле. Громкое эхо тамтама раздалось в соседних долинах, пугая диких зверей и отгоняя их от жилищ.
Мы встали еще до рассвета, оттого, что нам предстояло довольно важное дело: обменить китайское платье, которое мы носили, на другое. Все миссионеры во время пребывания в Китае по наружности ничем не отличаются от частных людей. Это[8] ставит их в невыгодное положение, особенно когда дело касается их служебных обязанностей. Между Монголами "черный человек", ораторствующий о религиозных предметах, будет осмеян или даже подвергнется презрению. Татары зовут "черным человеком" ( гара-гуму ) всякого не духовного, быть может потому, что они носят волосы, тогда как духовные -- белоголовы: они стригутся так мелко, как будто головы их выбриты. Черный человек, по их понятию, должен заботиться только о светских делах; религиозные же предметы его не касаются: они принадлежат исключительно одним ламам. Мы не имели более повода носить гражданское платье Китайцев и заменили его другим, соответствующим нашему духовному сану. Взгляд апостолического викария на этот предмет, высказанный им в его приказах, соответствовал нашему желанию. Мы поэтому выбрали гражданское платье, которое носят обыкновенно тибетские ламы, а не то, которое они надевают, служа в погодах или присутствуя на религиозных церемониях. И еще потому мы выбрали это платье, что наш молодой проводник Самдаджемба носил такое же.