Мы объявили Христианам в гостиннице, что впредь не намерены одеваться как китайские купцы, на оборот даже желаем отрезать наши косы и обстричь волосы. Это решение опечалило их; у некоторых даже показались слезы. Иные старались отговаривать нас от этого, но их патетические речи не произвели на нас никакого действия; мы взяли ножницы, подали их Самдаджембе и он в одну минуту отрезал длинные косы, которые мы не стригли со времени отъезда из Франции. Мы надели желтый сюртук, застегивающийся пятью золотыми пуговицами на правой стороне, перевязались красным поясом и сверху надели еще красный кафтан с маленьким воротником фиолетового бархата. Желтая шапочка с красною кистью дополняла наш костюм.
Подали завтрак. -- Наши друзья были скучны и печальны: они говорили очень мало. Когда хозяин подал рюмки и чашу с теплым китайским вином, мы ему объявили, что с этого дни должны вести совершенно другой образ жизни.
"Убери вино и жаровню, мы не пьем более вина и не нуждаемся в трубке", сказали мы. "Ты знаешь", прибавили мы смеясь "что благочестивый лама не употребляет ни вина, ни табаку".
Но китайские христиане не были расположены смеяться; они вытаращили глаза и ничего не сказали. Видно было, что они нас сожалели. Они были убеждены, что мы погибнем в степях[9] монгольских с голода и других бед. После завтрака прислуга гостинницы сложила наши палатки, нагрузила наши верблюды и приготовила все к дороге: мы же, пока взяв несколько кусков хлеба, размоченных в водяных парах, пошли к берегу рвать дикий крыжовник для закуски после завтрака. Вскоре известили нас, что все готово. Мы сели на верблюды и поехали дорогою, ведущей в Толон-Ноор; нашим единственным проводником был Самдаджемба.
Таким образом мы очутились в совершенно другом свете и без проводников. Здесь не было уже следов, по которым ходили бы другие миссионеры; мы были в стране, где никто еще не проповедывал Евангелия. Мы не встречали более христиан, охотно оказывавших нам разные услуги; мы были предоставлены самим себе, среди неприязненной нам страны, должны были сами заботиться обо воем и не могли надеяться услышать на пути дружеский или братский голос. Впрочем, что в этом? мы были бодры и веселы и шли уповая на Того, Кто Сказал: "Идите, учите и проповедуйте всем народам".
Самдаджемба был, как сказано, нашим единственным спутником. Этот молодой человек не был ни Китаец, ни Татарин, ни Тибетанец; но по первому взгляду на него можно было узнать, что он принадлежит к большому Монгольскому племени. Он имел широкий заостренный нос, большой прямой рот, толстые выдающиеся губы и бронзовый цвет кожи; в выражении лица его было что-то дикое и неприятное. Когда он своими маленькими глазами, сверкающими из-под больших безволосых век смотрел на нас, взгляд его внушал и опасение и доверие. На этом странном лице ничего однако не было резкого: ни злоумышленной хитрости Китайца, ни вольности и бодрости Монгола, ни сознанья сил своих, как видно на Тибетанце; в нем было всего по немножку. Самдаджемба был Джягур. Мы будем иметь еще случай говорить о родине нашего проводника.
Самдаджемба, будучи 11-ти лет, убежал из монастыря своего наставника ламы, потому что тот наказывал его очень сурово; он бродяжничал несколько лет то в монгольских степях, то в китайских городах. Понятно, что такая Жизнь нисколько не смягчила его природной дикости; его ум остался не развитым. За то он мог похвалиться чрезвычайно развитыми мускулами и силою, которою и умел пользоваться. Когда Габэ наставил и крестил его, он вступил на службу к миссионерам;[10] предпринятое нами путешествие вполне соответствовало его любви к скитальческой жизни и приключениям. Как вожатый по монгольским степям он доставлял нам мало пользы; сторона, в которую мы пустились, была ему знакома не более нашего. Мы должны были рассчитывать только на наш компас и отличную карту Андриво Гуйона.
С тел пор как мы оставили гостинницу Ян-па-эйль, мы беспрепятственно ехали вперед и все шло хорошо, за исключением нескольких проклятий, полученных нами от китайских купцов при въезде на одну гору. Купцы везли тяжелые телеги, запряженные многими мулами; увидя наших верблюдов, мулы заортачились, причем опрокинули несколько возов; произошла страшная кутерьма и проклятия посыпались градом на нас и наши желтые платья.
Гора, на которую мы въехали, называется Саин-Ула, "добрая гора", вероятно потому, что она составляет чистую противоположность тому. По всей стране она пользуется плохой славой: на ней случаются много несчастий и частые разбои. Мы вскарабкались на нее по клочковатой крутой дороге, мерзкой самой по себе, да еще пересекаемой многими скалами, делающими ее совершенно непроходимою. Почти на половине расстояния стоит храм, посвященный Саин-Най "доброй старухе"; в нем живет старый монах, который изредка посыпает землею самые неровные места дороги, за что получает от проезжих небольшое вознаграждение, чем и кормится.
После трехчасового карабканья на гору, мы очутились наконец вверху ее, на возвышенной равнине, которая тянется с востока на запад, на расстояние суточной езды; с севера во юг она тянется неравномерно. С высоты ее далеко внизу, видны, как в татарских долинах, шатры Монголов, расположенные подобно амфитеатру на возвышенностях холмов; кажется, как будто там стоит множество пчелиных роев. На скате горы начинаются многие реки. Между прочими легко узнать Шара-Мурэн, или желтую речку (не смешив. с китайской Гоанг-Го), змееобразное русло которой, можно проследить по всему царству Гешектэн. Протекая через ото последнее и Найманское царство; она пересекает столбовой барьер в Манджурии и течет по направлению с севера на юг к морю; у устьев своих она зовется Леао-Го.