Он поднял голову, отер слезы и сказал: "Святые мужи, страшное событие, поразившее так молодых людей, не было мне безызвестно; но я лучше желал бы никогда не сдыхать об нем. У каждого Монгола, не продавшего еще душу свою Китайцам, должно кипеть сердце при одном воспоминании. Но настанет день, и наши великие жрецы знают, когда именно, где будет отомщена кровь наших предков. Когда появится святой муж, который будет нашим предводителем, мы восстанем и пойдем за ним, и при свете солнца потребуем отчет от Китайцев за кровь, пролитую ими в темноте своих жилищ. Мы ежегодно празднуем день, который для большинства не имеет значения; но есть тоже многие, которые помнят о кровопролитии в праздник луны и они думают об отплате и мщении".[43]
Помолчав о минуту, старик прибавил: "Как бы то ни было, святые люди, сегодня у нас праздник, потому что вы принесли радость в наше скромное жилище своим присутствием. Не будем более думать о печальных событиях. Дитя мое, -- и при этом обратился он к молодому человеку, сидевшему близь дверей, -- если баран изжарился, то принеси его".
Пока выметали шатер, вошел старший сын, неся в руках продолговатый стол, на котором находился жареный баран, разрезанный на четыре части. Стол был поставлен посреди гостей; глава семейства вынул нож из-за пояса, отрезал и разделил на двое бараний хвост и предложил его нам. Монголы считают бараний хвост самой вкусною частью и отдавая его гостю, оказывают ему этим большую честь. Хвосты монгольских баранов очень велики, продолговато-круглые и очень жирны; смотря по величине барана, на них находится слой жира в 6-8 фунтов. После того, как старик оказал нам такую большую честь, и остальные гости вынули свои ножи и отрезали по куску баранины. О тарелках с вилками конечно не было и помину; каждый клал свой кусок на колени и отрезал от него столько, сколько мог положить в рот, отирая своею полою текущий жир.
Предложив нам бараний хвост, старик исполнил приличие; но нас кто привело в затруднительное положение: мы еще не освободилась от всех европейских предрассудков и не знали, как съесть столько жира без соли и хлеба. Было бы в высшей степени неблагоразумно, возвратить предложенное нам лакомство; еще менее смели мы высказать добродушному хозяину, что нам невозможно съесть его. Этим мы нарушили бы, по монгольским понятиям, всякое приличие. Посоветовавшись на французском языке, мы поступили так: Разрезав хвост -- на маленькие кусочки, мы предложили каждому разделить с нами нашу лакомую долю; сначала никто не соглашался; но наши убедительные просьбы заставили наконец каждого взять по куску; таким образом, освободившись от жира, мы могли есть оставшуюся нам довольно сочную и вкусную баранину.
По окончании обеда, от которого осталась только большая куча гладко обгложенных костей, дитя сняло висевшую на козлином роге трехструнную гитару и подало ее старику; этот же передал ее молодому человеку, сидевшему с поникшей головой; но когда он взял в руки гитару, взгляд его оживился.
"Благородные и святые странники", сказал старик, "я[44] пригласил Тоолголоса, который прекрасными рассказами усладит нам вечер".
Между тем бард (певец) пробежал пальцами по струнам, и после непродолжительной прелюдии начал приятным голосом, с правильной интонацией слов, свое оживленное, страстное пение. Все Монголы следили за каждым движением певца, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Тоолголос воспевал героев своего народа и живым воображением приковал внимание всех. Мы были мало знакомы с подробностями монгольской истории, чтобы заинтересоваться воспеваемыми им лицами.
Через несколько времени старик поднес певцу большую чашку монгольского вина. Бард положил гитару на колени и осушил чашку; потом мы сказали ему:
"Тоолголос, ты распевал нам прекрасные вещи, достойные удивления; но до сих пор мы не слыхали еще ни слова о знаменитом Тамерлане, а песня о Тимуре, -- ведь это ваша любимая песня".
"Да, да спой нам о Тимуре!" закричали многие в один, голос. -- Все замолкло; Тоолголос не много задумался и потом громко, воинственным голосом начал воззвание к Тимуру: "Когда божественный Тимур жил еще под нашими шатрами, монгольский народ был воинствен и грозен. Когда он тронулся, задрожала земля; перед одним его взглядом дрожало десять тысяч народов, освещаемых солнцем".