"И там", сказал он, "ожидают певца. Но так как вы, кажется, с большим вниманием слушаете татарские песни, то будем продолжать. Один из наших братьев знает много любимых песен; но он не играет на гитаре, потому что он не Тоолголос. Но это не мешает; подойди ближе, Нимбо; не каждый день ламы западного неба будут слушать тебя".
Из угла шалаша вышел Монгол, Которого мы до сих пор не заметили и занял место Тоолголоса. Это был человек странной и дикой наружности: сутуловатый, с большими белками в глазах, которые составляли резкий контрасте с темным цветом кожи; волоса его падали на плечи густыми насыпами. Он начал петь -- если только вой и рев можно назвать пением. Он очень долго мог удерживаться от дыхании, так что его припев почти не прерывался. Такое пение скоро надоело нам. Мы с нетерпением ждали паузы, чтобы встать и уйдти. Но не так легко было дождаться этого; казалось, что несносный виртуоз отгадывал наше намерение и нарочно, как только кончит одну, тотчас начинал другую песню. Так мы просидели до поздней ночи. Наконец он замолчал на минутку, чтобы выпить не много чаю. Он мигом проглотил всю чашку, оправился и хотел уже снова начать. Но мы встали, поднесла старику наш пузырек с нюхательным табаком, раскланялись со всем обществом и пошли в свой шалаш.
В Монголии очень часто встречаются подобные Тоолголосы; они ходят от шатра к шатру, воспевая народных героев и их деянья. Большею частью они бедны; все их имущество состоит из гитары или флейты, которые они носят за поясом; но в шалашах их всегда принимают дружелюбно. Иногда гостят и по нескольку дней, а когда уходят, их щедро наделяют сыром, мешками вина и чаем. Такие путешествующие певцы встречаются и в Китае; но более всего их в Тибете.[46]
На другое утро, очень рано, подошел к нашему шалашу мальчик, несший в одной руке посуду с молоком, а в другой кулек со свежим маслом и сыром. В след за ним пришел старый лама в сопровождении одного Монгола, который тащил мешок арголов. Мы пригласили всех войти в шалаш.
"Братья из западных стран," оказал лама, "примите эти малые приношения, посылаемые вам нашим господином".
Мы поклонились в знак благодарности, а Самдаджемба поспешил приготовить чай. Мы просиди ламу подождать; он поблагодарил, говоря, что не может теперь остаться, но прийдет вечером; теперь он должен учить молитвам. Он указал при этом на мальчика, принесшего нам молоко, взял его за руку и оба удалились.
Этот старый лама был учителем в семье, где мы вчера встретили такое радушное гостеприимство; он учил мальчика тибетским молитвам. Воспитание у Монголов очень ограничено. Читать и молиться умеют только почти одни " стриженные ", т. е. ламы. В целой стране нет общественной школы и все молодые люди, желающие чему нибудь учиться, должны навещать буддистские монастыри. Исключение составляют те богатые люди, которые держат для детей домашних учителей. Монастыри составляют единственное учреждение для образования в искуствах, науках и ремеслах; кроме монастырей нигде нет училищ. Лама не только духовник и учитель, он и живописец, ваятель, архитектор и врач; он голова, сердце и пророк в народе.
Молодой Монгол, которого о детства не посылают в монастырь, должен хорошо владеть луком и ружьем и отлично ездить верхом. Еще прежде, нежели выучится ходить, отец берет его с собою на лошадь; во время скачки он держится за платье всадника; так он постепенно привыкает к лошади и большую часть жизни проводит на ней.
Отличным ездоком является Монгол в особенности при ловле диких лошадей. С длинным шестом, на котором укреплена веревка с петлей, всадник летит за лошадью, которую он хочет поймать. Он проследует ее по степи и горам, по долинам и оврагам, пока не нагонит. Тогда, схватив узду зубами, он обеими руками берет шест, подается вперед и накидывает петлю на шею своей добычи. Для этого нужно столько же силы, сколько и ловкости, потому что петля должна быть накинута в один миг. Иногда разорвется веревка или сломается шест, но никогда не случается,[47] чтобы ездок был опрокинут. Вообще Монгол так сроднится с ездой, что совершенно отвыкнет ходить пешком. Походка его не поворотлива и тяжела, ноги согнуты, туловище подается вперед и глаза постоянно бегают с одного предмета на другой; как будто он озирается но бесконечной степи. В дороге ночью Монгол иногда ленится слезать и спит верхом. Когда спросишь путешественника, где он провел последнюю ночь? очень часто услышишь, что: тэмэн дэро, т. е. "на верблюде". Особенно занимательно смотреть, когда караван в полдень находит хорошую паству; верблюды разбредутся во все стороны, щипая траву, а Монголы, сидя на них, спят так крепко, как будто лежат в мягких перинах. Постоянная езда необыкновенно укрепляет их силы и делает их почти нечувствительными к самому жестокому холоду. В степях Монголии, особенно в стране Халькасов, бывают такие стужи, что ртуть замерзает почти во всю зиму. Земля высоко покрыта снегом, и когда подымется еще северо-западный ветер, то страна походит на бурное море; вихр образует огромные снежные волны и валит и переносит их с места на место. Тогда Монголы спешат на помощь своим стадам; они созывают их и гонят к горам, защищающим их от бури. Иногда неустрашимые пастухи останавливаются среди урагана, как будто наперекор бушующей стихии.
Девушки и женщины воспитываются в своем роде очень заботливо. Их не учат конечно владеть луком и стрелою, но верхом они ездят не хуже мужчин и ловко сидят на седле. Впрочем, им приходится ездить только в исключительных случаях, наприм. в путешествиях или когда нет никого из мужчин у стада, чтоб отыскивать убежавших животных. Но вообще они этим не занимаются; им и так много дела дома; на них лежит все хозяйство. Иголкой владеют очень искусно; они шьют все: сапоги, платье, шапки для себя, мужей и детей. Сапоги их не красивы, но удивительно прочны. Непонятно, как они с довольно плохими снарядами могут делать такие прочные, неизносимые вещи; конечно, работа идет очень медленно. Они также хорошо вышивают, с большим вкусом и разными узорами. Ни в какой европейской стране, должны мы сознаться, не видели мы красивее вышитых вещей, как в Монголии. Впрочем в Татарии шьют иголкой не так, как в Китае. В последнем шьют снизу вверх, в Монголии как раз на оборот; в Европе[48] же горизонтально. Пусть наши портные разрешат, какой из этих способов удобнее и лучше.