О монастыре Джорджи мы столько наслышались, что отчасти уже были знакомы с ним еще прежде, чем успели его увидеть. Там именно воспитывался молодой лама; у которого г. Габе научился по монгольски, и обращение которого в христианство дало столько надежд на распространение Евангелия между татарскими народами. Этот буддистский жрец изучал без перерыва, в продолжении четырнадцати лет, священные книги и был очень начитан в монгольской и манджурской литературе; менее знался в тибетской. Его учителем был многоуважаемый во всей области желтого знамени лама, который ожидал очень много великого от этого ученика; он очень не охотно отпустил его от себя, когда ученик пожелал навестить чужие страны и позволил только один месяц отсутствия. Когда ученик начал прощаться, он, как это искони ведется, бросился пред своим учителем и просил о вопрошении оракула. Старый лама открыл тибетский оракул, перелистывал несколько раз, прочел и проговорил следующее:
"Ты четырнадцать дет пробил у своего учителя верным шаби (учеником), и сегодня мы впервые разлучаемся. С прискорбием я думаю о будущем, и потому поспеши прибыть к назначенному сроку. Если ты дольше пробудешь, то определено, что никогда уже больше нога твоя не преступит порога нашего монастыря".
Ученик уехал с твердым намерением, быть во всем[63] послушным своему учителю. На пути он прибыли и в нашу миссию Си-Ванг, познакомился с г. Габе и начал учить его монгольскому языку; для упражнения г. Габе предпринял перевод небольшого сочинения: "Очерк истории христианства". По истечении одного месяца лама отказался от Буддизма, принял христианскую веру и был назван в крещении Павлом. Таким образом -- буквально исполнилось предсказание ламы: Павел действительно никогда больше не вернулся уже в свой монастырь.
Джорджи, любимый монастырь китайского императора, имеет около 2000 лам, которые все правильно получают жалованье от пекинского двора; даже те, которые отлучились, с позволения старших, на долгое время, все таки получают, при возвращении, свою долю денег и жизненных припасов. Вследствие таких императорских привилегий, взносов и покровительств, Джорджи имеет довольно богатую и красивую внешность; дома очень чисты, нередко даже роскошны, а лам в рубищах не встретишь здесь, как это часто можно видеть в других местах. Здесь более всего в ходу изучение манджурских наречий, и в этом самом заключается уже доказательство, как сильно привержены к императору ламы этого монастыря.
Пожертвования императора для постройки монастырей вообще недостаточны. Большинство громадных и великолепных зданий, которых такое множество в Монголии, обязаны своим существованием добровольным взносам ревностно-религиозных обывателей. Народ живет и одевается очень просто, но как только дело касается монастырских расходов, он является удивительно щедрым, можно сказать, даже расточительным. Обыкновенно это делается следующим образом. Предполагается ли где нибудь постройка храма, при котором, разумеется, необходим также монастырь, целая ватага лам сооружается в путь, снабженные свидетельством, дающим им право собирания пожертвований. На долю каждого приходятся известная область, вся Монголия делятся на округи, и уж ни один шатер не останется не посещенным. Везде лама просит милостыню именем старого Будды. Тотчас при вступлении он объясняет цель своего посещения и показывает определенную для сбора кружку ( бадир ). Таких сборщиков встречают везде с большим почетом, каждый даст что нибудь: богатый -- золото, серебро, или лошадей, волов, верблюдов; бедный, смотря по силе, дает ламе меха, масло или веревки из лошадиных и верблюжьих волос. Таким образом, в очень короткое[64] время собираются значительные суммы, и тогда в самой глухой пустыне воздвигается множество таких великолепных зданий, что даже государи нелегко совершили бы что нибудь подобное.
Большею частию такие монастыри строятся из кирпича иди каменных плит; только уж очень бедные ламы строят, свои жилища из земли, но и эти последние так искусно обделываются известкою, что в ряду других, более прочных строений, они ничего не теряют. Постройка храмов также прочна, как и красива; главный их недостаток состоит в том, что в сравнении с своею величиною они как бы приплюснуты и очень низки. В окружности монастыря в беспорядке разбросано множество башень и пирамид, часто на очень широких основаниях, которые находятся в совершенной дисгармонии с стоящими над ними стройными зданиями. Было бы чрезвычайно трудно решить -- к какому стилю или классу можно отнести архитектуру буддистских храмов в Монголии. Везде встречается странная смесь колоссальных, бесформенных балдахинов, портиков, пересеченных колоннами и бесконечных рядов ступеней. Как раз против входной двери, внутри храма, помещается алтарь из дерева или камня, имеющий вид опрокинутого котла; на нем стоят идолы, которые очень редко изображены стоя, но большею частию в сидячем положении, с накрест сложенными ногами. Часто статуи гораздо больше обыкновенной человеческой фигуры, но лицо всегда красиво и правильно и носит в себе отпечаток кавказского типа; безобразны только не соразмерно большие уши. Во всяком случае в этих монгольских истуканах нет ничего такого, что напоминало бы дьявольские рожи китайских Пу-сса.
Пред самым большим идолом и наравне с алтарем, на котором этот идол помещается, находится вызолоченное седалище, назначенное для живого Фо -- главного ламы монастыря. Вокруг стен храма помещается ряд столов, не много возвышающихся над полом; они служат одновременно скамьями по левую и правую сторону от главного ламы, занимают всю внутренность храма и покрыты коврами; между рядами их находится место для прохода.
Когда настал час молитвы, то лама, которому назначено созвать всех членов монастыря, выступает против входной двери и трубит изо всей силы в морскую раковину, обращаясь во все четыре стороны. Сильный, полный тон этого инструмента раздается на несколько верст в окружности, и таким образом[65] дает знать ламам, что наступил час общественной молитвы. Тогда каждый берет свою мантию и шляпу, и все собираются во внутреннем дворе. Как только в третий раз раздается звук морской раковины, открывается большая дверь и живой Фо входит в храм. Он садится на алтаре, и все ламы, скинув на дворе свою красную обувь, входят босые, в глубоком молчании. Каждый три раза падает ниц пред живым Фо и за тем, сообразно духовному сану, занимает определенное место. Все сидят с перекрещенными ногами и при том так, что все ряды находятся лицом к лицу. Тогда церемониймейстер подает знак колокольчиком; каждый за тем творит про себя тихо молитву, кладет молитвенник на колени и читает назначенную для данного дня главу. Следует пауза, в продолжении которой водворяется самое глубокое молчание. Колокольчик вторично подает знак и -- раздается двухоровое, торжественное, строго-мелодическое пение псалма. Тибетские молитвы подразделены на стихи и имеют хороший ритмический такт; поэтому-то в них столько благозвучия и гармонии.
При некоторых, отмеченных в книге местах, раздается инструментальная музыка, состоящая из оркестра известного количества лам, музыка, которая составляет совершенную противуположность с полнозвучным, торжественным хором. Оркестр состоит именно из оглушающего набора колоколов, цимбалов, тамбуринов, морских раковин, труб и дудок; каждый играет на своем инструменте с таким остервенением, как будто желает заглушить всех своих товарищей.
Внутренность храма обыкновенно украшена разными драгоценностями; особенно много мелкой резбы и живописи, изображающей жизнь Будды и переселение душ знаменитейших лам. Пред идолами поставлено амфитеатрально множество бедных ваз, величиною чайной чашки и блестящих, как золото. Это жертвенные чаши, всегда наполненные молоком, маслом, монгольским вином и пшеном, назначенными. божеству. По бокам каждой ступени находятся постоянно дымящиеся кадильницы; пахучие травы для этой цели собираются на священных тибетских горах. С головы идола ниспадают, словно флаги, шелковые материи, тканные золотом и другими украшениями, также ленты, исписанные священными изречениями. Нет также недостатка в фонарях из разноцветной, прозрачной бумаги и тисненного рога.