Как только мы оставили монастырь Джорджи, встретился нам монгольский всадник, который возился укладкою на лошадь только что убитой серны. Уже в продолжение долгого времени мы питались одною овсяною мукою; было поэтому простительно, что при взгляде на дичь у нас явилось сильное желание отведать лакомый кусочек, тем более, что наши желудки очень отощали и жаждали подкрепления. Мы поэтому приветствовали охотника и спросили: не может ли он нам уступить серну?
"Гг. ламы", ответил он, "убивши это животное, я не думал продавать его. Там, по ту сторону Джорджи, китайские вощики давали мне за него 400 сапэков; я же отказал им. Но с вами,[72] гг. ламы, я говорю совсем иначе, чем с Китайцами: вот вам серна, дайте что пожалуете".
Мы велели Самдаджембе отсчитать охотнику 500 сапэков, положили серну на верблюда и отправились. Пятсот сапеков составляют около 70 копеек; баран стоит в три раза дороже. Монголы не очень долюбливают дичь, а еще менее Китайцы, которые утверждают, что "черное мясо" не так вкусно, как белое. Но в больших городах, особенно в Пекине, дичь тем не менее является на столах богатых, особенно мандаринов, вероятно потому, что она редкость и хоть сколько-нибудь разнообразит бедность китайской кухни. За то Манджуры страстные охотники и очень любят дичь, а именно: фазанов, медведей и оленей.
Около полудня представилась нам великолепная местность: между двумя высокими скалами находился узкий проход, который вел к огромной долине, окруженной горами; на крутизнах росли высокие сосны; светлый родник превращался в журчащий ручеек, поросший дягильником и полевою гвоздикой. Ручеек опоясывал долину и уходил за тем, прикрытый высокими травами, чрез отверстие, подобное тому, которое служило входом в эту роскошную долину. Мы остановились, наслаждаясь видом на очаровательную окрестность, а Самдаджемба между тем отыскивал место для отдыха.
"Останемся здесь", заметил он; "правда, сегодня мы еще не много уехали и солнце еще высоко; но надо приправить серну".
Мы согласились и расположились у родника. Самдаджемба уже часто хвастался, что он отличный мясник; теперь представился случай доказать это. Он повесил животное на сосновую ветвь, взял нож и спросил, на какой способ должен он потрошить серну: по турецки, монгольски или китайски? Мы предоставили выбор ему и он тотчас приступил к работе; в продолжении нескольких минут, сняв с животного кожу, выпотрошил его и вырезал мясо таким образом, что получил один цельный "огромный кусок; на ветви остался только совершенно очищенный скелет. Он поступил, по турецкому обычаю, который при путешествии подает ту выгоду, что получается только чистое, мясо и нет возни с костями. Самдаджемба обвернул большие куски бараньим салом и начал их жарить. Это конечно не было по правилам европейской гастрономии; но слуга наш сделал все, что мог. Мы только что уселись на дерн и начали обедать, как над нами вдруг пронеслась буря. В одно мгновение,[73] подобно молнии, спустился могучий орел, схватил своими богатырскими когтями кусок серны и поднялся на страшную высоту прежде, чем мы могли опомниться от нашего испуга. Мы смеялись этому странному посещению, но Самдаджемба был очень раздосадован, так как орел при своем полете сильно ушиб его.
С тех пор мы стали осторожнее. Уже и прежде мы заметили, что как только останавливались для отдыха и приготовляли кушанье, над нами парили орлы; но не случалось, чтоб они похищали у нас что либо: должно быть овсяная мука не очень привлекала царя птиц.
Орел почти везде встречается в пустынях Монголии; то парит он и кружится в высоте, то сидит, подобно стражу, неподвижно на возвышенном месте. Никто за ним не охотится; он может вить свои гнезда, воспитать детенышей, состареться, никем не обеспокоиваемый. Некоторые из них больше обыкновенного барана; когда их пугнуть они должны пробежать по земле несколько шагов, размахивая крыльями, прежде чем могут подняться на воздух.
Чрез несколько дней мы прибыли из округа осьми отрядов в западный Тумет. При завоевании Китая Манджурами, король туметский был верный союзник этих последних в победитель даровал ему из благодарности красивые местности в северу от Пекина, вне великой стены. С тех пор они именуются восточным Туметом, тогда как прежний Тумет называется западный. Он разделяет страну Чакар на две части. Монголы западного Тумета не ведут кочевую жизнь, а более оседлы и занимаются хлебопашеством и промышленностию.
Уже около месяца путешествовали мы беспрестанно в пустыне и спали под шатром; над нами виднелось лишь открытое небо, и вокруг нас бесконечная степь. Уже долго мы были вне всякого сообщения с шумным миром; только изредка пролетали вдали монгольские всадники, подобно перелетным птицам. Мало по малу привыкли мы к пустыне; ее ненарушимая тишина и одиночество были нам даже приятны и нам стало неловко, когда мы вдруг очутились в населенном месте, посреди шума и беспокойства цивилизованного мира. Нам как бы недоставало воздуху, мы задыхались. Но впечатление это скоро прошло и наконец мы все таки нашли более удобным хорошо протопленную комнату, чем необходимость каждый вечер возится устройством шатра, отыскивать хворост для топки и быть преданным всем невзгодам.[74]