Жители западного Тумета, сделавшись хлебопашцами, окончательно потеряли свои Монгольские особенности, и более или менее походят на Китайцев; многие из них даже забыли родной язык и с каким-то презрением смотрят на своих одноплеменников, доселе живущих в пустыне и не променявших свой пастушеский посох на плуг. Они находят, что глупо вести кочующую жизнь и жить в шатрах тогда, когда нет ничего легче, как устроить постоянные жилища и заниматься земледелием. Но эти Монголы потому там успешно переменили свой прежний образ жизни, что поселились в месте очень плодородном, годном для великолепного произрастания всяких злаков. Когда мы проезжали страну, хлеба уже были сняты, но мы легко могли убедиться, что урожай был необыкновенный. Вообще, в западном Тумете все носит отпечаток благосостояния и нигде не встретим заброшенного строения, как это часто бывает в Китае; также редко встретить оборванных нищих: все одеты хорошо и прилично. Особенно нам поправились дороги, повсюду обсаженные деревьями. Остальные монгольские страны, населенные Китайцами, не представляют ничего подобного"

После трехдневного путешествия по населенным местам Тумета прибыли мы в Ку-ку-Готе, "Синий город", которые Китайцы зовут Куи-Гоа-Чеу. Существуют два одноименные города, с растоянием друг от друга на пять ли (пол мили); один из них называется старым или торговым городом, другой -- новым или военным. Сначала мы прибыли в последний. Он построен императором Ханг-Ги, чтобы служить оплотом государства от набегов северных врагов. Город с наружи красив, и мог бы считаться красивым и в Европе. Это однакоже относится по большой части только к окружающей его кирпичной зубчатой стене с башнями; ибо дома выстроены на манер китайский, низки и совершенно не соответствуют высоким и широким рвам и стенам, окружающим город. Внутренность города правильна; особенно отличается большой красивый проспект, ведущий от востока к западу. В этом военном городе находятся Кианг-Киюн или начальник над десятитысячным отрядом, частям которого ежедневно делаются смотры. Целый этот город точно большая казарма, а проживающие в нем солдаты Манджуре. Кто однако же этого не знает и заговорить с ними, с трудом поверит этому, потому что все они совершенно забыли свой родной язык.[75]

Манджуры уже два столетия господствуют над великим китайским государством; но можно сказать, что они столько же времени работали на собственной гибели. Сделавшись властителями Китая, они переняли от побежденных нравы, обычаи и язык; можно бы думать, что национальность манджурская окончательно изгладилась. Но чтобы понять всю особенность подобной противуреволюции, чтобы уяснить себе, каким образом Китайцы ассимилировали своих победителей и в свою очередь подчинили себе Манджуров -- нужно; обсудить факты одиночно и вместе.

Как только в Китае водворилась династия Минг (1368-1644), усобицы между отдельными племенами восточных Татар или Манджуров прекратились и настала дружба. Они избрали общественного короля и основали государство. Единство, как и везде, оказалось благодетельным и придало новой державе силу и могущество, так что западные варвары вселяли теперь страх Китайскому двору.

Ужи в 1618 году Манджурский царь был на столько силен что мог представить Китайскому императору семь жалоб, требовавших мести. Его смелый манифест заключался следующими словами: "Чтобы отомстить за эти семь обид, я должен подчинить себе господствующий дом Мингов. Вскоре за тем восстания заколебала Китай; начальник мятежников осадил Пекин и взял его. Император, увидев, что все потеряно, повесился на одном дереве царского сада, написав прежде своею кровью следующее "Когда гибнет государство, должен погибнуть и государь". Теперь только У-Сан-Куей, китайский полководец, позвал Манджуров на помощь и вместе с ними пошел на мятежников, которые были разбиты. Китайский главнокомандующий преследовал их на юг, в то время как на севере распоряжался начальник Манджуров. Он прибыл в Пекин, нашел трон упраздненным и не думая долго, занял его.

Прежде чем все это совершилось, Манджурам строго воспрещено было явиться в Китай; они не должны были переступать черту великой стены, сильно охраняемой при династии Мингов. За то также ни один Китаец не должен был посещать Манджурию. Но с упомянутою победою все это уничтожилось; не существовало более преграды, переход из одного края в другой был совершенно свободен и с тех пор Китайцы, подобно широкому потоку, разлились по всей Манджурии. Царствующий над Китаем манджурский император считался в своем крае[76] владетелем и господином всех завоеванных земель; как царь Китая, он дарил своим Манджурам обширные земли, за что однако они ежегодно должны были платить значительную подать. Эти-то условия и погубили прежних завоевателей; Китайцы обирали их всеми мерами и перехитрили их. Побежденные мало по малу становились опять истинными обладателями имений, тогда как Манджуры носили только одно название властелинов и на самом деле должны были нести только все государственные повинности. Дошло наконец до того, что имя и достоинство Манджура были в тягость и от них всеми мерами старались освобождаться. Закон предписывал каждые три года делать народную перепись в каждом округе. Кто не являлся в общество и не вписывал своего имени в список, того не считали более Манджуром. Таким образом, кто только находил очень тягостным платить подать и не хотел попасть в военную службу, не являлся к перекличке и тем самым причислялся к китайскому народу. Этим путем большое множество отказалось от своей народности, в то время, как Манджурия переполнилась Китайцами, в свою очередь ничего не терявшими из своей национальности.

Теперь именно манджурский народ стал быстро стремиться к уничтожению или -- вернее сказать -- он скоро совершенно уничтожится. Еще в царствование Тао-Куанга, области, орошаемые рекою Сонгари, исключительно заселены были Манджурами; Китаец не смел там показаться и воспрещено было заниматься хлебопашеством. Но по смерти упомянутого императора те области были описаны для продажи, потому что в царской казне оказался значительный недочет. Китайцы бросились как хищные птицы в области реки Сонгари и спустя уже не много лет, все там окончательно изменилось. Теперь почтя уже нельзя в Манджурии указать ни на один город или деревню, жители которых не были бы почти исключительно китайского происхождения.

Этот переворот вникнул везде и во все; только некоторые племена, как например Си-По и Солоны, остались верны своим манджурским обычаям; еще до сих пор в их владениях нет Китайцев, и не занимаются там земледелием. Народ, как в старину, живет в шатрах и доставляет солдат императорскому войску. Но и сюда мало по малу втесняется новое, и пребывание в Пекине китайских гарнизонов не остается без влияния на жизнь и воззрения этих племен.[77]

Со времени завоевания Китайцев Манжурами, первые приняли от последних некоторые обычаи, как-то: курение табаку и ношение заплетенной косы. За то Китайцы навязали своим новым повелителям китайские нравы и язык. Хотя полагается, что Манджурия занимает пространство от границ Китая до реки Амура, тем не менее путешествующему по ней мнится, что он находится в Китае. Прежние особенности до того изгладились, что, за исключением некоторых кочующих племен, никто даже и не говорит, по манджурски; не было бы, пожалуй, уже и следа этого прекрасного языка, если бы цари Ханг-Ги и Киэн-Лонг не поставили ему бессмертных памятников.

Особенные письмена установились в Манджурии только в 1624 году. Тогда один начальник восточных Татар, Таи-Тзу-Као-Гоанг-Ти, велел некоторым своим ученым составить письменную азбуку, на манер манджурской. В 1641 г. один гениальный ученый, Тагай, окончил возложенный на него труд и придал манджурскому письму ту нежность, чистоту и ясность, которым до сих пор при нем удивляемся. Император Шунг-Че приказал перевести все лучшие произведения китайской литературы, а сын его Ханг-Ги основал академию ученых, которые должны были хорошо владеть обоими языками. Академия эта перевела именно несколько исторических сочинений и издала много словарей. Манджурам, как народу кочующему, недоставало много слов для обозначения новых предметов и понятий; нужно было приискать новые выражения, взятые большею частию из китайского, которые после приличной обработки старались привить к манджурскому языку; но при этом, разумеется, терял он много первобытного.