Еще до настоящего времени Манджуры превосходят все племена в искусстве стрелять из лука; самыми лучшими стрелками считаются Солонцы. Во всех военных пунктах в определенные дни производится стрельба из лука, в присутствии мандарина и многочисленных зрителей. Для этого ставят в одну линию три соломенные чучела в человеческий рост, на расстоянии 20-30 шагов друг от друга. Затем стрелок проезжает от них еще на расстояний около пятнадцати шагов; лук натянут, стрела готова. Подается знак. Быстро наездник ускакивает, пускает стрелу в первую чучелу, немедля ни минуты натягивает снова лук, прилаживает стрелу, пускает ее во вторую чучелу и также поступает с третьею. При всем этом лошадь находится на полном бегу, по прямой, линии от чучел, и наезднику не мало труда, одновременно крепко держаться на лошади, натягивать лук, доставать стрелу, метить и попадать. Самое трудное попадать во второе чучело; большею частию не попадается в цель, а когда лук опять натянуть, то уже поздно стрелять и в третье. Тогда стрелок поворачивается на лошади и стреляет назад, как средневековые Парты; хорошим стрелком считается только тот, кто попадает во все три чучела.
Одно манджурское сочинение гласит: "Первейшее и важнейшее[82] знание Монгола -- это уменье метко пускать стрелу; оно кажется делом довольно легким, в сущности же оно очень трудно и хороший успех редок. Сколько упражняющихся день и ночь, и как мало знаменитых! Многих ли можно насчитать, которое удостоились приза на призовой стрельбе? Держись прямо и крепко, берегись неправильного положения; плечи да будут непоколебимы и неподвижны! Направляй стрелу метко в цель и ты будешь признан хорошим стрелком".
Пробыв несколько дней в военном городе Ку-Ку-Готэ, мы отправились в соседний, торговый город. Нам больно было слушать китайские звуки среди манджурского населения. С трудом мы могли примириться с мыслию, что целый народ, и к тому господствующий, до того отрекся от своей национальности, до того изменился, что теперь почти ничем уже не отличается от побежденных, разве только меньшим прилежанием и отсутствием высокомерия. Лама, который пророчил предводителю Татар господство над Китаем, должен был также прибавить, что вся его нация, с ее обычаями, языком и даже государством, на всегда поглощена будет Китаем. Если революция низложит теперешнюю господствующую фамилию, то Манджурии ничего больше не останется, как совершенно и всецело слиться с китайским народом.
Манджурам даже невозможно будет вернуться в свое отечество, так как оно вполне заселено Китайцами. В 1687 г., по желанию императора Ханг-Ги, миссионеры составили карту Манджурии. Один из них, патер Дюгальд, заметил, что в этой карте не внесено ни одно китайское имя, чему, между прочим, приводит следующий довод: "Путешествующему по Манджурии, на пр., совершенно лишнее знать, что река Сакгалиэн-Ула Китайцами зовется Ге-Лунг-Киан; мы не имеем дела с Китайцами но с одними лишь Татарами, которые, может быть, никогда и не слыхивали такого имени". Замечание это имело значение во времена Ханг-Ги; теперь же надо заметить совершенно обратное. Путешествующий по Манджурии встречает только Китайцев и часто слышит о реке Ге-Лунг-Киан, но никогда о Сакгалиэн-Ула.
ГЛАВА V
Старый синий город. -- Китайские плуты. -- Гостиница трех совершенств. -- Менялы и делатели фальшивых монет. -- Верблюды и их погонщики. -- Убиение великого ламы и восстание монахов. -- Оседлые и бродячие ламы. -- Политика манджурской династии относительно монастырей. -- Встреча с тибетским ламою.
Дорога от Манджурского до Старого синего города не более получаса езды; она широка и с обеих сторон находятся обширные огороды. Монастыри возвышаются над всеми остальными зданиями, которые, разбросаны без всякого порядка и перемешаны с лавками. Окружная черта города еще существует, но значительно увеличившееся население перешагнуло ее так, что теперь загородье больше самого города.
Сначала мы прибыли на довольно широкую улицу, в которой ничего не нашли примечательного, за исключением монастыря Пяти башень, который однако не должно смешивать с одноименным монастырем в провинции Шан-Си, о котором речь была уже выше. Непосредственно за монастырем нашли мы с лева и с права только две очень бедненькие улицы, и направились в ту, которая казалась нам менее грязною; но к несчастию, мы попали в кожевенную улицу, до того грязную, что животные наши кряхтели и, прошедши только пятьдесят шагов, совершенно покрыты были нечистотами. Еще больше увеличила нашу неприятность встреча с караваном. Мы кричали изо всех сил, чтобы предотвратить столкновение; но как только лошади другого, каравана увидела наших верблюдов, они испугались, поворотили назад и пустились бежать. Этою суматохою мы воспользовались, выбравшись поскорее на широкую улицу; но и здесь мы напрасно искали гостинницы.
В больших городах северного Китая и Монголии заведено, что во всякой гостиннице принимают только путешественников известного класса; в одной, на пример, только одни торговцы хлебом, в другой со скотом или лошадьми и т.п. Каждая гостинница устроена исключительно только для заезжих такого класса. Для обыкновенным путешественников существует "гостинница для проезжих"; но мы безуспешно отыскивали такую.[84] Когда мы спрашивали про нее одного прохожого, к нам подбежал какой-то молодец из лавки. Начался разговор, который во всех отношениях характеризует Китайцев.
"И так вы ищите гостинницу", спросил прикащик; "позвольте мне провожать вас, иначе вы в Синем городе едва ли найдете приличный приют. Здесь живут различные люди, и добрые и злые. Не так ли, гг. ламы? я говорю ведь дело. Не все люди одинаковых качеств, и кто знает, не превышает ли число злых людей числа добрых? Я говорю откровенно. В этом Синем городе вы с трудом найдете добросовестного человека, а хорошая совесть ведь богатый клад! Разумеется, вы Монголы знаете, что такое чистая совесть; я очень хорошо знаю Монголов, они добры и честны. У нас Китайцев это, к сожалению, совсем не так; мы люди злые и обманщики. Между десятью тысячами Китайцев едва найдешь одного, руководимого совестью. Здесь, в Синем городе, почти все занимаются ремеслом -- обманывать Монголов и выманивать у них деньги".