С тех пор в Синем городе находится Гобильган, а[94] Гуйсон-Тамба поселился навсегда в Великом Курэне, в стране Хальхасов. Император Ханг-Ги был озабочен этими событиями и не без опасения думал о будущем. Он не верил в учение о переселении душ и считал уверение Хальхасцев, что Гуйсон-Тамба появился у них, за политическую выдумку. Он понял, что посредством этого живого Будды они желали иметь влияние на другие народы, чтобы располагать ими во всякое время и возбудить их, пожалуй, против императора Китая. Но было бы очень неблагоразумно объявить Гуйсона-Тамбу не настоящим, лживым Буддой; следовало только сделать его безвредным.
По соглашению с двором Тале-Ламы в Ла-ссе было поэтому определено, что Гуйсон-Тамба остается верховным ламою Великого Курэна, но при последующем возрождении должен появляться непременно в Тибете. Ханг-Ги расчитывал, что Тибетанец не так легко сделается орудием Хальхасцев, и не усвоит себе их ненависть против пекинского двора. Гуйсон-Тамба несмел ослушаться и с тех пор переселение души его происходило всегда в Тибете. Хальхасцы посылают за ним в Тибет и его переезд совершается с большим торжеством. Однако главной цели Китайское правительство все-таки не достигает. Новый Гуйсон-Тамба привозится из Тибета юношей и воспитывается в Beликом Курэне, под влиянием Монгольских идеи, почему большею частью питает неприязнь к пекинскому двору. Мы уже рассказали, какие опасения возбудило в императорском дворе путешествие Гуйсона-Тамбы в Пекин, предпринятое им в 1839 г.
Ламы, стекающиеся со всех концов Монголии в Синий город, остаются там не долго. Большая часть приобретают в учебных заведениях разные академические степени и возвращаются на родину, предпочитая вступить там в какой-нибудь маленькие монастырь, которых так много в Монголии. Там они менее стеснены и это-то более соответствует их монгольской натуре. Иные остаются даже в кругу своего семейства и занимаются скотоводством, как и другие Татары; там они спокойно живут под своими шатрами, могут не соблюдать церковных постановлений и читают молитвы когда и где им угодно. Такие ламы ни чем не отличаются от простого народа, кроме своего красного или желтого платья.
Есть еще ламы, ведущие скитальческую жизнь; они живут перелетные птицы, у них нет постоянного местопребывания. Они точно боятся прожить спокойно некоторое время на одном,[95] как будто не могут этого перекосить; они кочуют для того, чтобы кочевать, чтобы быть в дороге и переходить с места на место. Так странствуют они от одного монастыря к другому, посещая дорогой монгольские шатры, зная, что везде встретят их гостеприимно. Они входят в шатер без всяких церемоний, садясь прямо к огню; им предлагают чай и они с некоторой заносчивостью рассказывают, в скольких странах они перебывали, нигде им не отказывают в ночлеге; утром они выйдут из шалаша посмотреть на правление ветра и отправляются в путь босиком, с палкою в руках и кожаным мешком на спине. В нем все их имущество. Странствующий монах отдыхает на первом встречном холмике, на вершине горы, в долине или где того потребует утомленное тело. В степи он ночует под открытым, небом, -- крышей того великого шатра, который мы зовем миром. Цель и путешествующих монахов ограничивается пространством земель, где почитается Будда. Они ходят по Китаю, Манджурии, в стране Хальхасов; по южно-монгольским царствам, Урианг-Гаю, и стране на Ку-ку-Нооре; странствуют землями по обеим странам Гималая (по Тиан-шан-нан-лю и Тиан-шан-пэ-лю), по Тибету, Индии, а иногда даже по дальнему Туркестану. Они переплывают все реки, переходят все горы, поклоняются перед всеми великими ламами, знают обычаи, нравы и язык всех Буддистских народов. Им и в голову не прийдет, что могут заблудиться; для них все равно, какою дорогою они не пойдут, им одинаково дорого всякое место, и к каждому из них очень применимо предание о "вечном жиде".
Третий класс лам составляют те, которые живут обществами. Монастырь или ламазерия, это множество маленьких домиков, построенных около одного или многих буддистских Храмов. Смотря по состоянию их обитателей, постройки велики и красивы или малы и просты. Живущие вкупе монахи ведут более строгий образ жизни, чем другие; они много изучают и много молятся. Им дозволяется держать животных, напр. коров для молока и масла, что составляет их главную пищу; лошадь, чтобы было на чем выехать в степь и овец, чтобы иметь в праздник вкусное мясное блюдо.
Большая часть монастырей обогащены императорами или князьями; их доходы в определенные дни раздаются ламам, так, что каждый из них получает долю, соответственно его сану. Кто слывет хороши врачем или предсказателем, тот имеет[96] случай получить лишний доход; но редко они наживаются. Ламы как дети, не заботятся о будущем; они истрачивают свои деньги также скоро, как и приобретают. Сегодня вы видите монаха в грязном изорванном рубище, завтра на нем великолепное платье. Как только он получит деньги или скотину, он едет в ближайшие город, чтобы пышно одеться с головы до ног; но вообще он не долго носит свой великолепный костюм: скоро он опять едет в китайскую торговую станицу, не для того, чтобы покупать, а с целью заложить свое щегольское платье, которое он редко в состоянии выкупить. Чтобы убедиться в этом, стоит только побывать в любой лавке старого платья: они переполнены монашескою желтою и красною одеждою.
Число монахов в Монголии так велико, что они без преувеличения. составляют треть народонаселения. Почти в каждой семье дети мужского пола, кроме Старшего сына, назначаются в монахи; впрочем Татары поступают в это сословие не по внутреннему побуждению, а по неволе, потому что тотчас по рождении родители их, обстригая головы новорожденных, посвящают их тем в монахи. Так дети привыкают к этой мысли, у иных является после религиозная экзальтация и они с любовью посвящаются монашеской жизни.
Китайское правительство способствует сколь возможно более распространению монашества между Монголами. Известно, что пекинский, двор не оказывает никакой поддержки китайским бонцам (попам), тогда как сильно помогает и поощряет лам. Особенно заметно то предпочтенье, какое оно оказывает монашествующему духовенству, имея в виду уменьшить этим массу населения Монголии. Оно не может освободиться от воспоминания силы и могущества Монголов, господствовавших над Китаем; оно опасается нового нападения и старается всеми мерами ослабить грозный ей народ. Монголия, хотя очень мало населенная соответственно своему пространству, была бы в состояний поставить, в случае восстания, громадное войско. Великому ламе, в роде Гуйсона-Тамбы, достаточно мигнуть и вся Монголия, от Сибирских границ до Тибета, восстанет и пойдет туда, куда повелит "Святой". Два столетия живут Монголы мирно и их воинственный дух ослаб; но любовь к военным приключеньям еще сильна в них и память об их великом хане, Джинггиси, завоевавшем с ними "один свет", еще жива в народе.[97] Он играет большую роль в их сказках и преданиях и составляет предмете их мечтаний.
В Синем городе мы познакомились с некоторыми ламами знаменитейших монастырей, чтобы получить от них точные сведения о состоянии буддаизма в Монголии. Но мы и здесь слышали тоже, что в Толон-Нооре. "Чем далее ехать на запад, тем больше и лучше разъяснятся нам тайны веры. Город Ла-Сса считается у всех источником света, распространяющим повсюду теплые лучи веры: они ослабевают, чем далее от центра. Это говорили все монахи, бывшие раз в Тибете.
Особенно часто беседовали мы здесь с одним тибетском ламою, которого замечания о религии удивили нас. Когда мы излагали ему главные основания христианской веры, они не произвели на него особенного впечатления, но вызвали с его стороны замечание, что учение главных тибетских лам ничем не отличается от того, про которое мы ему рассказали.