Лица погонщиков очень загорели от солнца и все они имели дикое, угрюмое выражение. Одеты были они с ног до головы в козлиные кожи, и сидя между буграми своих верблюдов; едва удостоивали нас взглядом. Пятимесячное, беспрестанное путешествие совершенно одичало их. На шее каждого верблюда навешен был серебряный тибетский колокольчик, приятный звон которого слышен был очень далеко, и резко отличаясь от мрачных и молчаливых погонщиков.
Было уже поздно, когда приехали мы в Чаган-Курэнь. Все ворота были заперты, а на улице не было живой души, как будто все вымерло, только одни собаки лаяли. Мы ехали все дальше, пока не услыхали удары молота с наковальню; это была кузница и мы просили рабочих указать нам гостинницу. Они посмеялись над Монголами с вих верблюдами, но дали нам мальчика, который зажег факел и повел нас в постоялый двор. Но как только хозяин увидел наших верблюдов, он захлопнул ворота; то же повторилось и в других гостинницах; везде говорили, что у них нет места для верблюдов. Этих животных неохотно пускают на постоялые дворы, потому что лошади пугаются их и часто случаются неприятности; многие китайские купцы останавливаются только там, где не пускают монгольских караванов.
Это долгое шатанье надоело наконец нашему проводнику, он бросил нас и убежал. И так мы остались одни, усталые, мучимые голодом и жаждою среди темной ночи. Нечего было блуждать по улицам незнакомого города. Оставалось ночевать среди улицы; но мы решились попытаться еще раз отыскать удобный ночлег, постучались в первые попавшие ворота. Нам вскоре отворили.
"Брат, здесь гостинница?" спросили мы.
"Нет, овчарня. Кто вы?"
"Проезжие. Ночь настигла нас дорогой, а в городе все гостинницы уже заперты; нигде нас не приняли".
" Мэнду, мэнду, господа ламы, пожалуйте, Там на дворе вы найдете место для ваших верблюдов, и мой дом довольно просторен, вы можете отдохнуть в нем сколько вам угодно.[102]
Мы обрадовались, попав на Монголов, которые дружественно предложили нам чай в молоко. Мы выразили им нашу радость. Старик, рассказал что он уже давно бросил кочующую жизнь, выстроил дом и торгует овцами; но сердце его остается монгольским. Не смотря на нашу усталость, мы должны были еще поужинать: добрый старин опить подал нам чай, хлеб, печеный в теплой золе и сочную баранину. Поевши, мы обменялись с семейством щепоткою табаку и пошли отдыхать.
Когда мы на другое утро сообщили нашему доброму хозяину, что хотим переправиться через Желтую реку и ехать дальше на запад, он и семья его начали: нас отговаривать; по их рассказам не было возможности переплыть реку, которая уже восемь дней вышла из берегов и затопила всю окружность, хотя лето было сухое и время дождей давно миновало. Обыкновенно реки выходят из своих берегов в 6-м или 7-м месяцах. Но мы убедились, что Монголы не преувеличивали; Гоанг-Го образовал море, берега которого не были видны; только кое-где торчали посреди уединенные деревни и дома.
Мы были в немалом затруднении; но вернуться назад не следовало; мы должны были во всяком случае добраться до Ла-Сси. Можно было, пожалуй, направиться на север, вдоль русла, но это отняло бы много времени и кроме того нам пришлось бы проехать большую песчаную степь. Мы могли дожидаться в Чаган-Курэне, пока пройдет вода; но долговременное проживание в гостиннице было не по нашим скудным средствам. Ничего более не оставалось, как ехать вперед, возложив свои надежды на Бога. Мы запаслись провиантами, хорошо накормили животных и отправились в путь.