Мы сделали около шатра окоп и расположились как можно удобнее. Седла и покрышки верблюдов заменяли нам тюфяки и мы имели мягкую постель. Уже полтора месяца были мы в дороге и до сих пор не пришлось нам переменить платье, в котором таким образом развелись всякие насекомые. Китайцы и[106] Монголы привыкли к ним, но для Европейцев это не малое мучение. Самое величайшее неудобство наших длинных путешествий составляли, скажем без церемоний, вши. Два года претерпевали мы часто в дороге голод, жажду, холод и бурю, опасались разбойников и диких зверей, топи и обрывов, подвергались всякого рода лишениям и опасностям. Но все это нечего не значило в сравнении с тем, что терпели мы от этих насекомых.
К счастию, мы купили в Чаган-Курэне на несколько сапэк ртути и она оказала нам великолепную услугу. Один Китаец дал нам этот совет. Берут лот ртути, смешивают ее с старыми разжеванными в кашицу чайными листьями и прибавляют туда не много слюны, потому что вода не действует так хорошо; массу эту стирают, пока ртуть не распадется на мельчайшие шарики. Этим составом пропитывают шерстяной шарфик и высушив его, обвязывают им шею. Насекомые скоро опухают, краснеют и быстро умерщвляются.
В Китае и Монголии приходится употреблять это полезное средство ежемесячно; в противном случае приютишь у себя злых гостей. Стоит только посидеть минуту в монгольском шатре или китайской хижине и вши непременно заползут в ваше платье. Монголы знают это верное средство противу насекомых, но ненуждаются в нем: они живут с детства в такой нечистоте и привыкли к ней; разве когда насекомые уже чрезвычайно разведутся и сильно беспокоят их, тогда они употребляют противу них меры. Они снимают с себя платье и охотятся за этою дичью; это считается хорошим препровождением времени; друзья; и гости охотно участвуют в нем. Только ламы не убивают насекомых, а забрасывают их как можно дальше живыми. По их учению о переселении душ, они тем совершили бы убийство. Впрочем, мы тоже встречали лам, не очень строгих в этом отношении. Они говорили, что ламе конечно не следует убирать никакого живого существа, не потому, что в него могла переселиться душа человека, а потому, что убиение живой твари вообще не соответствует мирному занятию духовного, который должен всегда лишь молиться и жить с Богом.
Но иные ламы доходят в этом до смешного. Когда они увидят по дороге живое существо, они останавливают лошадь и объезжают его. Сознавая однако, что несмотря на все предосторожности невольна ежедневно убивают много живых существ, они[107] часто постятся и падая виц, произносят разные молитвы, чтобы испросить прощение этих грехов.
Нам уже не раз приходилось упражняться в портняжьем, и сапожничьем мастерствах; теперь мы упражнялись в прачешном и с невыразимою радостию надели чистое белье и платье. Мы были очень довольны нашею стоянкою и скоро оправились от утомления последних дней. Погода стояла прекрасная: день был теплый, ночи были светлые, звездные и топлива было в изобилии, хороший луг для животных и местами селитровый пласт, облизываемый верблюдами как лучшее лакомство. Мы вставали с рассветом, оделись, сложили козлиные кожи и убрали шатер, стараясь соблюдать порядок и чистоту. На свете все относительно: Европеец смеялся бы над внутренним устройством нашей палатки, а Монголов оно приводило в удивление. Наши чайные чашки и котлы были чисты, платье мало засалено, словом, мы и шатер наш составляли исключение среди кочевников. Убравши свой дом, мы все вместе помолились Богу и разбрелись потом по степи, куда кому вздумалось, размышляя о религиозных предметах. Нам не нужно было книги для возбуждения таких мыслей; в этом торжественном степном безмолвии думается невольно о ничтожности всего земного, о величии Бога и неисчерпаемости Его всемогущества. Мы думали о кратковременности нашей жизни и о том, как следует приготовить себя для другого мира. В степи сердце человека впечатлительней и ничем не стесненно.
После таких размышлений мы принялись за дело. Каждый из нас взял мешок и все отправились собирать арголы. Кто не вел кочующей жизни, не поймет удовольствия такого занятия. А между тем очень и очень обрадуешься, найдя между высокой травой и кустами кусок аргола, также как охотник, поймавший добычу, или рыболов, вытаскивающий рыбу. Мы принесли собранное в шатер, отломили кусок кирпичного чаю, приготовили его и овсянку: это был завтрак. Потом Самдаджемба занялся животными, а мы читали молитвенник. В полдень мы немного заснули, потому что ночь манила прогуливаться при лунном свете. Днем все было тихо; но с наступлением ночи степь оживилась и тишина заменилась шумом. Водяные птицы стадами прилетели к прудам, оглашая воздух своим щебетаньем. В Монголии стаи перелетных птиц попадаются очень часто; они принадлежат к[108] тем же породам, как и европейские: дикие гуси и утки, аисты, кулики, и т. под.
В Монголии попадается еще водочная птица, Юэн-Янг, живущая на всех реках и болотах: она величиною с утку, с круглым, но не с плоским клювом; голова ее красна и испещрена небольшими белыми точками; хвост черный, остальное тело прекрасного пурпурового цвета. Меланхолический крик этой птицы, похож на продолжительный вздох человека, или на стоны бального. Эти птицы живут по парно, любят уединенные болотистые места, играют на поверхности воды и никогда не разлучаются. Юэном зовется самец, Юангом самка; оба вместе Юэн-Янг; Китайцы говорят, что эта птица в разлуке с своей парой скоро умирает.
Мы часто видели в Монголии еще одну, незнакомую нам птицу. Она величиною с перепелку, с синим ободком около черных блестящих глаз; ее перья серо-пепельного цвета, с черными пятнышками; ноги покрыты не перьями, а грубыми, длинными волосами, похожими на выхухолевые; пальцы их не имеют ничего общего с птичьими, а совершенно такие, как у зеленых ящериц: они покрыты такой твердой чешуей, что нож не режет их. Таким образом эта редкая птица имеет тоже части четвероногих и ползучих животных. Китайцы зовут ее Лунг-Кио, "Драконовая нога". Она прилетает с севера большими стаями, особенно когда там выпадает много снега; их полет очень быстр и взмахи их крыльев производят шум, похожий на удары града. Когда мы были еще в северной Монголии, у христиан долины черных вод, нам принесли однажды двух живых драконовых ног. Они были очень дики, волосы на их ногах ощетинивались при каждом приближении к нам, они кусались и не долго жили, потому что ничего не ели. Мы их зарезали; мясо имело приятный вкус дичи, но было очень жестко.
Монголы могли бы без большого труда ловить много перелетных и речных птиц, но, как уже замечено, они не любят дичи, для них выше всего жирная, полувареная баранина. Также мало они занимаются ловлею рыб и поэтому многие реки, изобилующие рыбою, предоставлены ими Китайцам. Эти тонкие спекуланты перекупили у монгольских владетелей право рыбной ловли, со временем эта ловля стала их неотъемлемою собственностью.
На берегах Пага-Голя мы нашли множество китайских рыбачьих хижин. Он образуется из двух рек, источники которых[109] находятся у подножие орной горы; русло одной на севере, где она впадает в Желтую реку, а другой на юге, где она выливается в иную реку, которая в свою очередь также соединяется с Гоанг-Го. При полноводиях обе реки сливаются в одно, вода достигает уровня горы и обрадует, море, границы которого не видны. Тогда рыба переходит из Гоанг-Го в Пага-Голь.