Когда уже достаточно доказано несомненное право ребенка на сан живого Будды, его отвозят в Сумэ, для которого он предназначен. На пути все, радуется и приходит в восторг; Монголы собираются целыми толпами, поклоняются ребенку и приносят ему жертвы. По прибытия в монастырь, его ставят на жертвенник и с той поры цари, князья, мандарины, ламы, богатые и бедные -- все спешат сюда,. чтобы преклониться пред ребенком, которого привезли из далекого. Тибета, чтобы воздать должную честь и высокопочитание его удивительным способностям.
Всякая отдельная область в Монголии имеет в своем знаменитейшем монастыре живого Будду. Кроме него, однакож, находится там еще один главный лама, избираемый из царской фамилии. Привезенный из Тибета Будда-лама почитается как божество; набожные ежедневно молятся ему, и за то получают его благословение. Все касающееся молитв и торжественного богослужения, состоит под его непосредственным начальством. Во власти же монгольского верховного ламы находится административная и судебная часть монастыря. Под его ведением несколько чиновников и те именно пекутся об хозяйстве. Они-то собирают доходы, покупают, продают и удерживают дисциплину в монастыре. Писаря подводят счеты и записывают в книгу все приказания верховного ламы, имеющие целью поддерживать все в надлежащем порядке. Большею частию писаря эти очень дельные люди, знающие по монгольски и по тибетски, часто даже по[122] китайски и манджурски. Прежде чем займут свою должность, они должны подвергнуться строгому экзамену в присутствии всех лам и чиновников.
Ламы монастыря в свою очередь делятся на учителей или наставников и на учеников. Каждый лама-учитель имеет несколько учеников, шаби, которыми руководит; они у него обучаются, живут в его доме и должны исполнять все домашние работы: оберегать скот, доить коров, приготовлять масло и пр. В награду за это учитель обучает их молитвам и богослужебным обрядам. Шаби должен встать раньше своего учителя, вымести комнату, развести огонь и приготовить чай. За тем он берег свой молитвенник, почтительно передает его наставнику и сделает ему три земных поклона; при всем этом не должен он произнести ни одного слова. Эти доказательства высокопочитания служат учителю объяснением, что шаби просить назначение урока, который он должен выучить в продолжении дня. Учитель открывает книгу и прочтет вслух несколько страниц; за тем ученик, в знак благодарности, снова трижды низко кланяется и уходит.
Шаби может учить свой урок где и когда захочет; для этого нет определенных часов. Он может спать, бездельничать вместе с остальными воспитанниками -- учителю до этого нет равно никакого дела. Но прежде; чем ложиться спать, он должен знать свой урок и прочитать молитву безостановочно; только в таком случае он совершенно исполнил свой долг и -- награда ему -- молчание учителя. За то жестоко наказывается в противном случае и не редко учитель, бросая свою торжественность, отподчивает ученика розгами и жестоко его обругает. Иной шаби, когда розги ему надоели, убежит из монастыря и становится искателем приключений. Вообще же ученики терпеливо и покорно приемлют наказание, хотя нередко приходится им даже среди жестокой зимы ночевать в плохой одежде и под открытым небом. Нам часто случалось говорить с учениками и спрашивать их -- неужели нельзя обойтись без розог при изучения молитв? Они вполне и чистосердечно признавались, что это действительно невозможно, и что именно те молитвы наилучше изучаются, за которые чаще их наказывают. О ламах, не знающих наизусть молитвы, не умеющих лечить больных и предсказывать, непременно полагается, что редко отподчиваемы были своими учителями.[123]
Кроме домашних упражнений шаби могут присутствовать при публичных монастырских чтениях, предметом которых теологические и медицинский сочинения. Но эти лекции и коментарии сухопарны и недостаточны; и потому редкий лама владеет ясным знанием изучаемых предметов. Если все это кому-нибудь из них заметишь, они обыкновенно отговариваются глубиною и неисчерпаемостью науки. Большая часть лам находит более удобным изучать и творить молитвы чисто механически, нисколько не заботясь об их значений и смысле.
Настоящими каноническими сочинениями считаются тибетские, введенные реформированным буддаизмом. Таким образом монгольские ламы всю жизнь свою изучают чужой язык, нисколько не думая о своем родном. Можно поэтому встретить многих, очень сведущих в тибетской литературе, но тем не менее не знающих даже монгольской азбуки. Лишь в некоторых, не многих монастырях, учат также на монгольском языке и молятся на нем; но молитвы эти суть подстрочный перевод тибетских. Лама, сведущий в обоих языках, считается ученым; когда же кроме того знает по китайски и по манджурски, почитается истинным чудом.
Чем дальше мы подвигались вперед, тем далее и пасмурнее становилась область Ортусов и в довершение наших неприятностей в последние осенние дни поднялась страшная буря. С большим трудом подвигались мы по пустыне; пот обливал нас, жара была невыносимая. Мучимые жаждою верблюды вытягивали шеи и раскрывали рот, ловя свежий воздухе. Вдруг около полудня горизонт обложился тучами; мы замечали, что приближается гроза, но напрасно старались отыскать более удобное место для шатра. Безуспешно следили мы с высот холмов, не найдется ли где-нибудь монгольская хижинка, все пусто; изредка только мимо нас пробежала лисица, стремящаяся в свое жилище, или стада желтых коз, которые спешили в горные ущелья. Вскоре налетели тучи и сильный порывистый ветер явился предвестником грозы. Началась буря, сопутствуемая холодным северным ветром.
В дали виднелось какое-то ущелье; мы направились туда, но гроза нас застала прежде, чем успели добраться. Дождь лил ливмя, за ним пошел град и наконец снег. Мы промокли до костей и, сильно продрогнув, хотели пойти пешком, чтобы согреться; но мы погрязли по колена и не могли двинуться с[124] места. Тогда мы прижались к верблюдам, держа руки плотно у тела, чтобы хоть сколько-нибудь обогреться; гроза же между тем не унималась, и об устройстве шатра нечего было и думать. Положение наше было ужасное, мы легко могли даже замерзнуть. Наконец один из нас собрал все свои силы и вскарабкался на близкий холм, где нашел след, ведущий в глубокое ущелье. Он пошел по найденному следу и на свесе горы открыл двереобразные отверстия. При таком, открытии к нему возвратились сила и смелость, и он поспешил поделиться радостною, вестью с нам. "Мы спасены," кричал он, "я нашел в горе гроты, скорее, скорее туда!"
Мы сейчас двинулись к указанному месту, оставив верблюдов на высоте. Там нашли мы не природные гроты, а просторные хорошие жилища, сделанная повидимому человеческими руками. Мы поместились в самом большем из них.
Эти подземные жилища были также хороши, как и долговечны; они сооружены вероятно Китайцами, прешедшими сюда на оседлую жизнь, но впоследствии опять оставившими бесплодную почву. На некоторых местах мы могли даже открыть следы прежней культуры. Известно, что Китайцы, поселяющиеся в Монголии, охотно сооружают такие гроты, так как они дешевле построек домов, и, вполне защищают от бурь и невзгод. Гроты очень удобно устроены: по обеим сторонам входа высечены отверстия для воздуха; стены, своды, печи, словом все внутри вышенатурено блестяще-белой известкой. Гроты зимою очень теплы, летом же прохладны, единственный их недостаток состоит в спертом воздухе. Подобные жилища для нас уже не были новостью, потому что мы их встречали прежде в нашей си-вангской миссии; но там они были далеко не так красивы как ортусские. И так, поместившись в одной из просторных горниц, мы развели огонь, ибо нашли здесь большой запас сухого хворосту; платье надо скоро, просохло. Это подземное убежище мы назвали " гостинницею Провидения ". Самдаджемба приготовлял лепешки на бараньем сале; эту роскошь мы позволили себе только по случаю счастливой находки. Не менее успокоились и наши животные: мы нашли стойла и значительный запас пшенной и овсяной соломы. Сердечно, радуясь такому счастливому приключению, мы довольно поздно легли на теплый канг и забыли всякие невзгоды.