Когда, Самдаджемба просушил наше платье, мы на другой день отправились осматривать все гроты, находившиеся в этой горе.[125] Нас чрезвычайно удивило, когда мы вдруг увидели густые облака дыму, валившиеся из одного грота. Мы приблизились и увидели в этом густом дыму движущуюся.человеческую фигуру, которая приветствовала нас монгольским Мэнду и вслед за тем произнесла обычное -- "подойдите поближе и поместитесь у котла". Когда мы не подходили и не отвечали, Монгол сам встал и подошел к нам; мы узнали от него, что он также застигнут был вчера грозою и отыскал себе убежище в гроте; Мы пригласили его к завтраку и продолжали наши исследовании. Все пещеры высечены были на один лад и совершенно сохранились. Китайские надписи на стенах, много фарфоровых черепков и женская обувь ясно доказывали, что очень не задолго пред тем здесь жили Китайцы..

Во всех гротах застали мы стаи воробьев, кормящихся овсом и пшеном. Воробей встречаемся повсюду в старом свете; везде мы его видели, где только живут люди и везде он одинаково шаловлив и резв. Но в Монголии, Тибете и Китае качества эти в нем развиты еще более, чем в Европе; потому что никто его не преследует и никто не тронет его гнезда и детенышей. Поэтому он совершенно свободно залетает в, самые жилища и хозяйничает там как дома. Китайцы называют его Киа-Ниао-Эул, т. е. "семейная птичка".

Таким образом мы прошли около тридцати гротов, которые однакож не представили ничего более примечательного. При завтраке речь зашла о Китайцах, устроивших эти гроты и мы спросили Монгола, не видал ли он соорудителей?

"Знавал ли я Китайцев, живших в этой долине? Разумеется; я всех их знал, они только года два тому назад оставили это место; они не смели оставаться здесь более, потому что были нехороший народ. Ах! эти Китайцы ни к чему, негодны, исключая лжи и обмана. Сначала они были смирны, но это продолжалось не долго. Лет около двадцати тому назад сюда пребыло несколько семейств и провели гостеприимства; они были бедны и мы дозволили им вспахать нашу землю, за что они должны были ежегодно после каждого сбора вносить Таи-тсе известную меру овсяной муки. Мало по малу прибыло еще много Китайцев и вскоре вся долина переполнилась ими. Сначала, как я уже сказала, все они были добры и смирны и мы жили с ними как братья. Скажите гг. ламы, не должны ли люди поступать друг с другом как братья? Но они не довольствовались тем, что им дали,[126] брали без позволения все больше и больше земли и когда разбогатели, то не только не хотели давать условленной части овсянной муки, но выступили против нас и даже крали заблудшийся в ущельях скот. Тогда один храбрый и умный Таи-тси созвал из окрестности всех Монголов и сказал: "Тан как Китайцы отнимают у нас много земли, крадут скот и еще ругаются над нами, так как они не поступают с нами более по братски то мы должны их прогнать". Мы все согласились. После дальнейших рассуждений отправили к князю послов, чтобы исходатайствовать у него грамоту на удаление Китайцев. Я тоже был в числе посланных. Князь бранил нас за то, что мы позволили чужим пахать нашу землю, а мы молча кланялись. Князь наш справедлив; он дал нам желанную грамоту, приложив к ней свою красную печать. В ней повелевалось, чтоб Китайцы оставались у нас не далее как до первого дня осьмого месяца. Три Таи-тси были посланы для исполнения этого приказа. Китайцы ничего не ответили посланным, но сказали только: "Князь приказал нам удалиться; мы исполним энто". Впоследствии мы узнали, что на одном собраньи они решили ослушаться приказаний князя; и на перекор ему остаться на месте. Наконец приблизился первый день восьмого месяца; Китайцы спокойно оставались и вовсе не думали готовиться в путь. Днем раньше все Монголы сели на лошадей, взяли копья и угнали свой скот на песчаные поля Китайцев; хлеба еще не были сняты, а потому с всходом солнца все было съедено и истоптано. Китайцы кричали и ругали нас, но уже было поздно. Они забрали свое имущество, ушли и поселились в восточной части Ортуса, у Пага-Голя, недалеко от Желтой реки. Вы пришли из Таган-Курена и вероятно видели их там.

Монгол, рассказавший нам все это, неотступно просил погостить и хотя дня три в его шатре, находившемся от грота на расстоянии трехчасовой езды. Он уверял, что после претерпенных утомлений и надо отдохнуть нам и нашим животным, кроме того у его сына должна быть чрез четыре дня свадьба и наше присутствие принесет счастие. При других обстоятельствах мы охотно согласились бы на это; но теперь надо было поспешит выбираться скорее из этого пустынного края, ибо скот наш совершенно отощал, а мы сами тоже были в плачевном состоянии. Кроме того, свадебные обычаи нам были уже хорошо знакомы.

Монголы женятся в ранней юности и главную роль при этом[127] играют родители. Нареченные же оба в стороне и почти никогда не спрашивают их согласия. Жених и невеста могут и не знать друг друга, пожалуй не видались никогда и только после свадьбы узнают, сходятся ли их характеры. Невеста не должна иметь приданного, но за то жених должен давать подарки ее родителям, ценность которых определяют они сами. Обо всем говорится прежде и все условия делаются письменно. Говорят: "Я для своего сына купил дочь такого-то"; или "мы продали свою дочь такой-то фамилии". Таким образом брак составляет чисто коммерческую сделку. Сваты торгуются и окончательно условливаются о цене. Когда все количество лошадей, волов, овец, материй, масла, водки и муки доставлено, договор подписывается и девушка переходит во власть покупателя; но она остается однакож в родительском доме до тех пор, пока не совершится свадьба, которая устраивается следующим образом.

Как только жених исполнил все условия, отец его, сопровождаемый ближайшими родственниками, отправляется в семейство невесты и объявляет, что дело кончено. При входе в шатер все поклоняются пред домовым алтарем и обыкновенно приносят в жертву вареную баранью голову, молоко и белый шелковый платок пред изображением Будды. За тем родственники жениха устроивают пир, во время которого родные невесты получает по монете, которую бросают в деревянную миску, наполненную молочным вином. Отец невесты пьет этот напиток и берет находящиеся там деньги. Этот обряд называется Тагил-Тэбигу т. е. "обрученье".

"Счастливый день", в который должна совершиться свадьба, назначается ламой: Еще на заре жених посылает в дом своего будущего тестя большое число своих друзей за невестою; родители и подруги невесты сначала будто: сильно противятся этому, но наконец соглашаются и невесту уводят. Она садится на лошадь, объезжает три раза кругом отцовского шатра и за тем быстро удалится в шатер, раскинутый недалеко шатра ее будущего свекра. Между тем сходятся соседи, друзья и родственники обоих семейств и приносят подарки. По большей части они состоят из скота и жизненных припасов, принадлежат отцу жениха и часто выкупают стоимость невесты. Скот, подаренный гостями, вводят они в особое помещение; при богатых свадьбах его набирается большое количество, потому что приглашенные[128] вообще очень щедры; они знают, что при подобных случаях им сделают тоже самое.

Невесту в полном убранстве подводят к свекру. В то время, как хор лам поет предписанные молитвы, она повергается пред образом Будды, за тем пред отцом, матерью и родственниками жениха; в другом шатре жених делает тоже самое своему тестю. За тем начинается пир, длящийся иногда семь или восемь дней; жирная говядина, большое количество табаку и большие кружки водки составляют главное на таких пирах; иногда бывает и музыка с пением, для чего приглашают Тоол-голосов, монгольских бардов.

У Монголов принято многоженство. Оно не противно ни гражданским законам, ни обычаям страны, ни религии. Но первая жена -- хозяйка и повелительница шатра, глава всего женского отделения. Жены, взятые после первый женитьбы, зовутся Пага-Эмэ, т. е. "маленькими женами" и должны слушаться и уважать первую. Для Монголов многоженство составляет сильный оплот против развращения нравов и распутства. Ламы, как известно, не могут жениться; число же их очень значительно. Потому легко понять, что вышло бы из того, если бы девушки не могли проживать в качестве меньших жен, а предоставлены были самим себе...