Таким образом император доезжает до храма своих предков. Когда он вступит ногою на первую ступень лестницы, ведущей в галлерею, где стоят князья, герольд громко провозглашает: "Падайте все ниц, повелитель земли явился!"
Все присутствующие закричат: "Десять тысяч раз счастие!" падают ниц и сын неба проходит между их рядами. Войдя в храм, он делает три низкие поклона, а цари между тем не встают и должны подняться тогда только, когда император прошел обратно между ними. Тогда они входят в свои носилки и отправляются в свои квартиры. Тем кончается обряд нового года и для одного этого поклона государю все ленники должны собираться в Пекин из отдаленнейших стран, в зимнее время. Император убеждается в своем всемогуществе и многие князья утверждают его в этом мнении, считая большею честью поклониться ему. Министр алешанского царя объяснял нам, что императора очень трудно видеть. Однажды, по причине болезни своего повелителя, ему пришлось ехать в Пекин вместо него и присутствовать на этом торжестве. Как министр он стоял в третьем ряду и павши ниц при входе государя, не мог видеть его: тем, которые в первых рядах, это пожалуй удастся, но они должны это делать с большою осторожностью, иначе подверглись бы за это строгому наказанию.
Все монгольские князья получают от императора ежегодное жалованье, конечно ничтожное; но не смотря на то, они считают[146] себя его подданными и он имеет право требовать от них повиновения. Это жалованье они получают в Пекине, в день нового года; оно раздается им через мандаринов, о которых, и верно не без причины, говорят, что они бессовестно надувают монгольских князей.
Министр алешанского царя рассказал нам одну интересную историю. Раз все ленники получили свое годичное жалованье медными посеребренными слитками. Хотя обман неостался незамеченным, но никто не осмелился говорить об этом, чтобы не компрометировать государственных сановников и не поставить в неприятное положение монгольских царей. Молва гласит, что последние получают жалованье из рук самого императора; в таком случае пятно пало бы на "старого Будду," и "сын неба" прослыл бы фальшивым монетчиком. Цари взяли посеребренную медь и поклонившись ушли. Только в своих землях они могли говорить об случившемся, выставляя это впрочем в другом свете. Они говорили, что император не причастен этому делу, а пекинские банкиры надули мандаринов, которым поручено было раздать жалованье. И наш мандарин с красным шариком утверждал тоже и мы с своей стороны ничего ему не возразили, хотя очень мало доверяли честности пекинского двора и не сомневались, что этот грубый обман произошел не без ведома императора. Мнение это подтверждается еще обстоятельством, что повелитель Китая в то время вел войну с Англичанами, и очень нуждался в деньгах: ему даже нечем было платить жалованье войску, терпевшему всякие лишения.
Встреча с тремя Алешанскими мандаринами была нам полезна и потому, что сообщили нам точные сведения о странах, лежащих по тибетской дороге. Они советовали нам не ехать по своей родине, еще более бедной пастбищами, чем Ортус. Она покрыта высокими песчаными горами и случается ехать несколько дней сряду, не находя даже следа травы. Только кое где по долинам стада находят терновый корм. Поэтому Алешан очень мало населен, гораздо реже чем все другие страны Монголии. Мандарины прибавили еще, что по случаю засухи настоящего лета, бывшей во всей Монголии, Алешан почти разорен; по крайней мере треть его стад погибла и кое-где появились разбойники.
Эти известия побудили нас переменить свой план; мы решили не ехать по пустынскому Алешану. Приходилось переправиться еще через Желтую реку, ехать областью, лежащей посреди китайской[147] провинции Кан-Су и большой стены и потом уже добраться до монгольской страны Ку-ку-Ноора или "Синего озера". Несколько месяцев назад мы бы не решились сделать это; живя посреди наших христианских обществ, мы никогда не путешествовали без сопровождения китайского катехисты, хотя и тогда несчитались вне всякой опасности.
Но теперь обстоятельства переменились. Мы были уже два месяца в дороге и рассчитывали ехать по Китаю также безопасно, как по Монголии. Мы жили некоторое время в больших торговых городах, обходились без посредства других и ознакомились вполне с бытом Китайцев. Незнание языка также не могло более выдать нас, ибо мы знали уже язык простого народа, редко употребляемый китайскими миссионерами, потому что новообращенные христиане, из услужливости и приличия, говорят с ними только книжным языком. Кроме того, от постоянного странствования по степям, тело наше загрубело и загорело и лице приняло дикое выражение.
Мы сообщили Самдаджембе, что поедем дальше не степями а Китаем и он одобрил наше решение; там, говорил он, можно везде найдти хороший чай и хорошую гостинницу. Показывая ему ландкарту, мы заметили, что будем проезжать близ его родины, и показали ему на карте страну Джягуров или "три долины", Сан-Чуэн. Он просил нас посетить его родительский дом, в котором он не был уже восемнадцать лет; он желал обратить в христианство свою старую мать, если только она еще жива.
Мы оставили теперь западную дорогу и направились к югу, находя везде плохую воду. Встретившийся Монгол сообщил, что в два дня мы будем у Гоанг-Го, а по той стороне реки начинается уже Китай, но везде очень мало воды и даже единственный хороший колодезь, находившийся по дороге, испорчен будто Чутгуром, т.е. дьяволом. Мы доехали до него еще засветло. В самом деле вода была вонючая и вверху покрыта сальною жидкостью; но делать нечего, мы должны были пить ее, чтобы не умереть от жажды и потому постарались поправить воду. Мы нарыли корней, пережгли их в уголья, растолкли и положили в котел, налив в него воду из дьявольского колодезя. Таким образом ее вкус поправился.
Наш сон был прерван странным шумом. Мы услыхали громкий продолжительный вой; то не был рев волка и не лай тигра: в ортусских степях не водятся они; мы встали, разложили[148] у входа огонь в закричали изо всей силы. Наконец мы увидели красношерстное животное, убежавшее при нашем; приближении к нему. Самдаджемба говорил, что это собака и был прав. Мы поставили, у шатра немного овсяной муки и воду; вскоре собака подошла к нему, наелась и спокойно легла тут же, а на другое утро она ласкалась к нам; эта собака была необыкновенной величины и имела красно-бурую шерсть; но она была так тоща, что остались на ней одна кожа да кости. Она верно давно уже потеряла своего хозяина, а теперь сделалась нашим верным спутником.