Преодолев первоначальные трудности, мы дали нашим занятиям религиозное направление. Сандара должен был перевести для нас тибетским церковным языком важнейшие молитвы католической церкви, как-то: Отче наш, символ веры и т. п.; при этом мы излагали ему основы христианского вероучения. Эта совершенно новая для него наука, казалось, сначала чрезвычайно удивляла его; вскоре однакож он так занялся ею, что даже перестал читать свои церковные книги. Он с таким рвением выучивал христианские молитвы, так часто крестился, что приводил нас в восторг; мы полагали, что в сердце он уже христианин и считали его будущим миссионером, который много Буддистов обратит к истине.

Самдаджемба между тем шлялся по городу и то и дело, что пил чай. Бездельничанью этому мы положили конец, велев ему гнать наших верблюдов на пастбище в одну из долин Ку-ку-Ноора; знакомый Монгол обещал принять там нашего слугу.

Надежды на Сандару рассеялись однако, как прекрасный сон;[170] он оказался самым пронырливым ламой, расчитывавшим только на наши сапэки. Он сбросил маску, как только понял, на сколько он нужен нам, и высказал свой настоящий характер. Он сделался высокомерным и дерзким, а при лекциях обращался с нами весьма грубо и невежественно. Когда мы его просили повторить то или другое, что объяснял уже прежде, он отвечал: "Как? Вы хотите быть учеными и заставляете меня повторять одно и тоже три раза! Да таким образом, я полагаю, можно научить и мулов!"

Мы бы его могли прогнать и не раз уже хотели сделать это; но талантливый грубиян все-таки был нам нужен и мы лучше сносили его невежественные выходки. Такое обхождение послужило нам даже в пользу, потому что он не пропускал ни одной грамматической ошибки без замечания. Он обращался совсем иначе, нежели китайские учителя, которые из вежливости или уважения к "духовным отцам" все хвалили, не поправляли ошибочные выражения, и даже сами делали те же ошибки, чтобы легче быть понятыми. По этому мы должны были благодарить сурового учителя, который не прощал нам ни малейшей ошибки. Мы положили хорошо заплатить сребролюбивому Сандере и приняли вид будто и не замечаем того надувательства, которое он ежедневно позволял себе с нами.

Чрез несколько дней Самдаджемба вернулся в жалком состоянии. На него напали разбойники и отняли у него масло, муку и чай; более тридцати шести часов он ничего не ел. Сандара не хотел однакож этому поверить и спрашивал -- как это случилось, что разбойники не отняли у него тоже верблюдов и табак? Но мы не сомневались в честности нашего провожатого, снабдили его новыми запасами и отправили вновь.

На другой день в Танг-кэу-эуле поднялась большая тревога. Разбойники осмелились подступить к самому городу и угнали две тысячи волов, принадлежавших Гунг-мао-эулам или "Длинноволосым". Эти обитатели восточного Тибета ежегодно приходят большими караванами с высот Байэн-кара в Танг-кэу-эул, куда привозят для продажи меха, масло и особенный сорт дикого чаю; между тем как они торгуют, стада их пасутся на городских лугах, которые находятся под присмотром китайского начальства.

Никогда еще не отваживались разбойники так близко к границам Китая, как в этот раз. Все Длинноволосые собрались[171] и с саблями в руках вошли в присутственные места, требуя правосудия. Мандарин сейчас снарядил двести солдат для преследования разбойников. Длинноволосые однако понимали, что пехота не нагонит быстрых разбойников и потому, вскочив на лошадей, сами взялись преследовать их; но в торопях эти полудикие не запаслись съестными припасами и должны были скоро вернуться.

Китайские солдаты были осмотрительнее: они нагрузили несколько волов и ослов разными припасами и кухонной посудой. Преследовать разбойников и отнять у них добычу они и не думали. Расположившись на несколько дней у одного ручейка, они ели, пили и весело проводили время; но как только кончились запасы, они воротились домой как ни в чем не бывало. Мандарину доложили, что искали везде, но нигде не находили злодеев; один раз было им попали на след, но должно быть воры употребили колдовство, и таким образом ушли от преследующих. В Танг-кэу-эуле действительно верят, что разбойники колдуны; когда они за собою бросят несколько верблюжьих костей или подуют на ладонь, то они становятся невидимыми. Подобные сказки, разумеется, выдуманы китайскими солдатами; мандарины не верят в это, но они все-таки остаются довольными, лишь бы этим успокоились ограбленные. Но на этот раз Гунг-мао-эулы были очень разъярены; они бегали по улицам с обнаженными саблями, проклиная разбойников. Эти люди и в обыкновенном состоянии имеют страшный, полудикий вид. Одежду их составляет широкий кафтан из овечьей кожи, опоясанный толстою веревкою из верблюжьих волос; это лохматое платье обыкновенно волочат за собою; когда же они подпоясаны, то кафтан достигает до колен и длинноволосые похожи тогда на меха с водою. Огромные их сапоги достигают до ляшек; панталон они не носят и потому ноги их полунаги. Черные, жиром намазанные волосы падают длинными прядями по лицу и плечам; правая рука почти всегда не одета и рукав отворочен назад. За поясом у каждого длинная и широкая сабля. Приемы этих сынов пустыни мужественны и резки, характер тверд и непоколебим, голос звучен. Между ними есть многие очень богатые. Главный предмет роскоши составляют ножны, которые украшены драгоценными каменьями, и овечий кафтан, обшитый тигровою кожею. Лошади, которые они пригоняют для продажи, необыкновенно красивы, сложены крепко, имеют гордую походку и во всем[172] превосходят монгольских. Они вполне оправдывают китайскую пословицу: Си-ма, тунг-ниэу -- "лошади из запада, волы из востока".

Гунг-мао-эулы очень смелы, храбры и необузданны. В Танг-кэу-эуле все им подражают, чтобы казаться храбрыми и страшными. Весь город поэтому походит на разбойничий притон. Жители всегда находятся в каком-то волнении, кричат, толкают друг друга, дерутся и нередко доходит и до кровопролития. Даже в самую холодную зиму они не покрывают ни рук, ни ног; кто захотел бы поприличнее одеться, того считали бы трусом; "истинный храбрец" не должен страшиться "ни людей, ни непогоды". Даже китайская вежливость и этикет пострадали здесь, от влияния Гунг-мао-эулов, говорящих между собою как дикие звери. -- В первый день нашего прибытия сюда мы встретили Длинноволосого, поившего свою лошадь в реке Кэу-го. Самдаджемба приветствовал его по монгольски: "Брат, с тобою ли мир?" Гунг-мао-эул быстро обернулся и сказал: "Ты черепашище, что тебе за дело, мир ли со мною или нет? Как смеешь ты назвать братом человека, совершенно тебе незнакомого".

Город переполнен жителями, очень нечист и потому имеет сжатый, нездоровый воздух; везде раздается отвратительный запах жира и масла, захватывающий дыхание, а в некоторых частях, где обитают бедные и бродяги, грязь и нечистота превосходят всякое описание! Многие лежат в углах и подвалах полунагие, на соломе, превратившейся почти уже в навоз; больные валяются около трупов, которых не считают нужным удалять; разве когда они уже начинают гнить, жители выволакивают их веревками на середину улиц, откуда начальство должно погребать их. Число воров и мошенников так значительно, что полиция не в состоянии сладить с ними; каждый должен стеречь себя и свое имущество как знает. Особенно часто мошенники посещают гостинницы; они не забыли и нас -- и крали деньги так сказать из под рук.