Мы уже заметили, что содержателем нашей гостинницы был Магометанин. Скоро после нас приехал сюда муфти (мусульманский духовник) из Лан-Чэ, главного города провинции Кан-Су, для исполнения какого-то религиозного торжества, цель и причину которого нам не хотели объяснить. Сандара злобно утверждал, что верховный лама Мусулман прибыл для того, чтобы научить их как следует обманывать в торговле. Знатнейшие Мусульмане[173] в продолжение двух дней собирались в большой зале, находившейся недалеко от нашей комнаты, сиживали там молча, вздыхали и рыдали. Когда уже довольно наплакались, муфти произнес очень скоро несколько арабских молитв; за тем опять поплакали и, наконец, разошлись. Этот обряд повторялся ежедневно три раза. На третий день утром все окружили муфти, сидевшего на дворе на скамеечке, обтянутой красным ковром. Хозяин притащил с собою барана, украшенного лентами и цветами, и положил его боком на землю; он держал его за голову, а два другие -- за ноги; муфти подали на серебряном блюде нож, который он важно взял и воткнул барану в горло; за тем опять раздались плачь и рыдания. Наконец, с барана сняли кожу, сварили его и съели на праздничном обеде.
Мусульман, или, как называют их туземцы, Гоэй-Гоэй, в Китае очень много. Полагают, что они прибыли сюда в периоде династии Тангов, царствовавшей от 618 до 906 года. Император, живший тогда в своей резиденции Си-нган-фу, теперешнем главном городе провинции Шан-си, благосклонно принял чужестранцев, лица которых ему очень понравились; он дал им многие привилегии и предложил поселиться в крае. Сначала число их не превышало 200. Но впоследствии они до того размножились, что составляют теперь многочисленное общество, вселяющее Китайцам разные опасения. Большею частию они живут в собственном Китае, преимущественно в провинциях Кан-Су, Юн-нан, Ссэ-Чуань, Шан-си, Шэн-си, Шанг-тунг, Па-чэ-ли и Лиао-тунг; в некоторых местностях они числом превышают даже Китайцев. Впрочем они так смешались с остальным народонаселением, что их очень трудно было бы различить, еслиб они не носили синей шапочки. Физиономия их сделалась совершенно китайская -- глаза косы, нос приплюснут, челюсти выдаются. Они также не понимают по арабски; язык этот обязан знать только духовник. Вое говорят по китайски. Но Мусульмане сохранили свой энергический характер, которого не достает Китайцам, вследствие чего они и пользуются уважением вторых. Они все тесно связаны между собою и противустоят всему дружно, сообща, как одно целое. Такое единство поддерживается веротерпимостию, которою они пользуются в целом Китае; никто не осмеливается в их присутствии говорить неуважительно об их религии или обрядах. Они не курят, не пьют, не едят свинины, не садятся у одного стола с другими[174] идолопоклонниками и никто не останавливается над этим. Иногда они воспротивятся даже закону, если он посягает на их богослужение.
В 1840 г., когда мы еще были в своей монгольской миссии, Мусульмане выстроили в городе Гада мечеть, или по китайски Ли-паи-ссэ. Мандарины хотели снять ее, так как она была выше трибунала, что было противузаконно. Но все окрестные Мусульмане взволновались, собрались и дали клятву завести процесс с мандаринами, жаловаться на них в Пекине и не прежде положить оружие, пока не уничтожат решение. В Китае подобные дела по большей части решаются деньгами. Гоэй-Гоэй внесли значительную сумму и наконец, вопреки всем мандаринам, их желание было исполнено; они не только окончили постройку мечети, но сделали и то, что враждебные им чиновники были согласны.
Не таково положение христиан, не смотря на то, что они так покорны, едят с язычниками за одним столом и с ними в более дружественных отношениях, чем Мусульмане, которых сама религия обязывает не сближаться с иноверцами. Но христиане живут рассеянно и одиночно; если одного потребуют в суд, другие скроются.
Приближался день нового года и жители делали разные приготовления. Висевшие на домах красные бумажки, исписанные разными изречениями, были заменены новыми; в лавках толпились покупатели, все было оживлено, а дети уже вперед устроивали и сожигали фейерверки. Сандора сообщила нам, что в этот праздник он должен быть в своем монастыре, но на третий день хотел опять вернуться. Мы ненуждались слишком его возвратом, но все-таки дали ему три нитки нанизанных сапэк, чтобы он мог угостить друзей "хорошо окрашенным чаем" и кроме того позволили взять мула Самдаджембы.
Последние дни года в Китае суетны и шумны. Заканчиваются все счеты, кредиторы делают прижимки и всякому Китайцу приходится или уплачивать долги или получать их с кого нибудь. Все приходят в столкновение. Один только что был у соседа, шумел и кричал, требуя долг; он приходит домой и застает там кредитора, который поет ему такую же песню. На всех углах шумят, бранят друг друга и даже дерутся. Особенно тревожен последний день, оттого, что каждый хочет обратить в деньги ту или другую вещь, чтобы уплатить долги. Улицы, ведущие к домам растовщиков, полны народа; каждый несет[175] закладывать платье, одеяла, кухонную посуду и другие вещи. Тот, кому нечего более закладывать, занимает у родных или друзей разные вещи и относит их прямо в "Танг-Пу", т. е. в дом, где даются деньги под заклад. Все это продолжается до полуночи; но потом вдруг все утихает. Никто не имеет более права требовать долга, не должен даже намекнуть о нем. Все обходятся друг с другом ласково и приветливо. В день нового года все надевают лучшее платье, делают поздравительные визиты, посылают подарки, играют, угощают друг друга, посещают комедии акробатов или фокусников. Везде веселье и радость, раздаются пушечные выстрелы и сожигается множество фейерверков. Через несколько дней все возвращается к старому порядку и теперь объявляются банкроты или, по выражению Китайцев, "держатся двери на замке".
Мусульмане празднуют день нового года не одновременно с Китайцами, но по магометанскому календарю. Мы поэтому могли провести эти шумные дни в совершенном спокойствии; гром пушек не раздавался в нашем доме и мы имели возможность сызнова пересмотреть все наши тибетские лекции. Так как мы каждый день сидели поздно до ночи, то хозяин отнял у нас бутылку с маслом и мы должны были купить себе свечи и сделать подсвечник из репы, правда, не очень элегантный, но служивший как нельзя лучше. Теперь мы могли сидеть позже полуночи, а до двенадцати часов наш Турок снабжал нас маслом.
На третий день первого месяца Сандара вернулся, был крайне любезен и пригласил нас переселиться в монастырь Кунбум. Предложение это нам понравилось и мы на другой же день начали собираться в путь. Самдаджемба с верблюдами был на лугу и мы должны были поэтому нанять тележку для перевоза наших вещей. Дней десять назад наш хозяин занял у нас шатер, будто бы для поездки в степь; ныне мы потребовали его обратно; но он его не доставлял; наконец оказалось, что наш Турок заложил шатер, чтобы расплатиться к концу года; теперь же у него недоставало денег, чтобы выкупить его. Сандара высказал ему это безо всяких обиняков и заключил речь свою такими словами: "Не говори, что шатер находится у одного из твоих друзей; я говорю тебе, что он в Танг-пу. Если шатер не будет здесь прежде, чем мы допьем эту кружку чаю, то я иду в суд и тогда окажется, может ли мусульманин надувать джягурского ламу". При том Сандара ударил по столу кулаком так крепко, что чашки[176] подскочили. Хозяин начал упрашивать нас подождать немного и не говорить более об этом, потому что это может запятнать его заведение. Он собрал все, что можно было заложить и отнес к процентщику; вечером он доставил нам шатер и мы на другое утро могли выехать.
Дорога от Танг-кеу-эуля в Кунбум частью заселена кочующими Си-Фанами, частью Китайцами, которые здесь, как и во всей восточной Монголии мало по малу поселяются и выстраивают Дома. В одной мили от монастыря мы встретили четырех лам, друзей Сандары. Их духовная одежда, перепоясанная красным шарфом и желтая шапка, похожая на митру епископов, придавали им достоинства. Они разговаривали тихо и важно, все дышало религиозной монастырской жизнью.
Только к девяти часам вечера подъехали мы к первым монастырским зданиям. Все было безмолвно, и чтобы не нарушить тишину, ламы остановили наши тележки и заткнули соломой колокольчики, висевшие на лошадях. Медленно и молча проходили мы по безмолвным, пустым улицам большого монастырского города. Луна уже скрылась, но небо было так чисто и звезды так ярко светили, что мы хорошо могли разглядеть бесчисленные домики лам, расположенные на скате горы; над ними, как гигантские фантомы возвышались буддистские храмы с их странною, но величественною архитектурою. Повсюду царствовала глубокая тишина, вызывавшая какое-то торжественное настроение; только по временам раздавался лай собаки или звуки морской раковины, заменявшие бой часов.