Наконец мы подъехали к домику, занимаемому Сандарой; он предоставил нам на эту ночь свою комнату, а сам поместился у соседа. Четыре ламы, встретившиеся нам, оставили нас не раньше, как предложив нам чай, масло, баранину и необыкновенно вкусный хлеб. Мы были сильно утомлены, но и довольны от всего сердца. Сон не смыкал очей наших; все было так странно. Мы были в земле Амдо, совершенно незнакомой в Европе, в большом, знаменитом монастырском городе Кунбуме, в ламской келье. Все казалось нам сновиденьем.

На другое утро мы встали очень рано; все вокруг нас, было еще погружено в сон. Мы молились и неиспытанные до сих пор чувства овладевали нами. Нам казалось, что мы должны весь буддистский мир привести к познанию христианской истины.

Вскоре потом пришел Сандара, неся чай с молоком,[177] сушеный виноград и здобное печенье; из маленького шкапчика он вынул красную лакированную чашку с позолоченными цветами, вытер ее краем своего шарфа, положил на нее розовую бумагу и сверху -- купленные нами в городе четыре большие груши; все это покрыл он шелковым продолговатым платком, называемым ката и сказал: "этим вы должны выпросить себе жилище".

Ката или поздравительной платок, "шарф счастия", имеет в общественной жизни Тибетан весьма важное значение и мы должны сказать об нем несколько слов. Ткань его из тонкого шелку, цвет белый, с синим отливом; его длина втрое больше ширины и на обоих концах обыкновенно бахрома. Каты бывают большие и малые, дорогие и дешевые; но богач и бедняк одинаково не могут обойтиться без нее, каждый носит их несколько при себе. Когда делают визит, просят или благодарят за что нибудь, всегда раскладывают такую кату и предлагают в подарок. Двое друзей встречаются после некоторой разлуки, и первым делом их будет: подать друг другу кату. Это заменяет пожатие руки. Небольшая ката вкладывается также в письма. Народы Тибета, Си-Фаны, Гунг-Мао-Эулы и другие, обитающие на западной стране Синего озера, высоко ценят взаимную передачу кат: она считается выражением всякого доброжелательства, в сравнении с ним все лестные слова и драгоценные подарки ничего не значат, тогда как незначительная вещь, если к ней приложена ката, считается весьма важною. Если просишь кого о чем нибудь, предлагая ему дату, он не должен отказать, иначе он нарушил бы все правила приличия. Этот древний тибетский обычай чрезвычайно распространен и между Монголами, особенно в монастырях, и каты составляют главную отрасль торговли Танг-Кеу-Эуля. Тибетские послы закупают их в неимоверном количестве.

Когда мы пошли нанимать квартиру, Сандара с достоинством понес впереди нас выше упомянутую чашку. Встретившиеся нам ламы молча проходили мимо и казалось не замечали вас; только бесчисленные Шаби, молодые ученики, столь же резвые в Кунбуме, как и в других местах, смотрели на вас с любопытством. Наконец мы вошли в дом, хозяин которого сушил лошадиный навоз на солнце; завидя нас он тотчас окутался шарфом и вошел в келью, куда и мы пошли за ним. Сандара предложил ему кату и груши и разговаривал с ним на восточном тибетском наречии; мы не поняли ни одного слова. По приглашению ламы мы уселись на ковер; он угостил нас чаем[178] с молоком и сказал по монгольски, что очень рад посещению друзей из таких дальних мест и доволен, что ламы из под западного неба удостоили взглядом его скромное жилище.

Мы ответили ему: "Когда встречаешь такой дружественный прием, то кажется, что находится у себя дома". Мы разговаривали с ним о Франции, Риме, папе и кардиналах и осмотрели потом назначенное нам жилище, которое для бедных номадов, как мы, было почти роскошно. В просторной комнате был большой канг; кухня была с очагом, котлами и другою посудой; для лошади и мула был хлев.

Какая разница между этими ламами, принимающими чужих столь радушно, гостеприимно, братски, и Китайцами, этими торгашами с каменным сердцем и корыстною душою, заставляющими проезжого заплатить даже за стакан воды! В Кунбуме мы невольно подумали о христианских монастырях, где усталый путешественник находит дружеский прием и душевную отраду.

Еще в тот же день мы переселились на новую квартиру, при чем соседние ламы охотно помогали нам; видно было, что каждый с удовольствием переносит на плечах тюки. Они чисто вымели машу комнату, развели огонь под кангом и привели в порядок стойло. А когда все было убрано, хозяин сделал для всех обед, как принято по правилам их гостеприимства. Они очень верно рассуждают, что при переезде человеку некогда заниматься кухнею. Устройство нашего жилища было следующее. Входная дверь вела в продолговатый двор, обстроенный весь стойлами для лошадей; на лево был ход в другой четвероугольный двор, обведенный кругом стенами ламских кельев. Прямо против двери была келья домохозяина, называемого Акайэ, т.е. "старший брат". Он был лет шестидесяти, высок, худощав, буквально кожа да кости, хотя еще довольно бодрый; но походка была уже старческая. Тридцать восемь лет он управлял уже этим монастырем, нажил большие деньги; но употребил их для благодетельных целей, так что у него ничего не осталось, кроме домика, в котором жил. Отдавать его внаймы он также не мог, так как устав ламских монастырей не дозволяет этого, не допуская средней степени между продажей и даровой квартирой. Акайэ был так мало образован, что не умел ни читать, ни писать; за то он с раннего утра до ночи молился, перебирая четки. Он был очень добр, но на него уже мало обращали внимания: он был стар и беден.[179]

На право от него, по другой стороне, жил лама китайского происхождения, называемый поэтому "Китат-лама". Ему было семьдесятлет, но он был гораздо бодрее своего соседа и имел длинную белую бороду. Отлично зная буддийскую литературу, он говорил и писал одинаково хорошо т скоро по монгольски, тибетски и китайски; в Монголии и Китае он приобрел значительное состояние и келье его стояло несколько ящиков с серебряными слитками. Но этот Китаец был корыстолюбив, жил скупо и постоянно боялся воров. В Монголии он был главным ламою, но в Кунбуме, где так много буддистских знаменитостей, от терялся в массе. У него жил одиннадцатилетний шаби, немного своевольный, живой, но славный мальчик; учитель каждый вечер делал ему выговоры за то, что он будто не экономно обращается с чаем, маслом и светильнями.

Напротив Китат-ламы жили мы. Рядом же с нами помещался 24-х летний лама, изучающий медицину. Это был большой, не уклюжий господин с полным, широким лицом и так сильно заикавшийся, что весьма неприятно было слушать его. Он знал это и поэтому был очень застенчив; в особенности же избегал малых шаби, передразнивавших его. Иначе он был, добр и скромен.