Овчины, кожи: тигры; лисьи и волчьи меха изображены было до того верно, что многие дотрогивались их руками, чтобы удостовериться, не надеты ли на них настоящие меха. Будду можно было тотчас узнать на всех барельефах. На его красивом и величественном лице, отражался тип кавказского племени; это сходно с преданием, по которому Будда пришел с запада, имел белое лицо с румянцем, большие глаза, большой нос и длинные, мягкие вьющиеся волоса. Другие фигуры имели монгольский тип во всех его видоизменениях: татарский, тибетский, ся-фанский и китайские; мы заметили также головы Индусов и Негров; они были столь же верны, как и остальные, и возбуждали особенное внимание зрителей. Украшения, служившие этим барельефом рамками, представляли четвероногих животных, птиц и цветов, все из масла, в прекрасных формах и красках.
На дорогах, ведущих, из одного храма в другой, были выставлены меньшие барельефы, представлявшие войны, охоты и сцены кочевой жизни; также виды знаменитых монастырей Монголии и Тибета. Перед главным храмом устроен был целый театр, в котором лицо и декорации, словом все, было из масла. Фигуры были здесь вышиною в один фут и представляли лам, идущих на хоры для богослужения. Сначала сцена была пуста; потом, раздавались обычные звуки морских раковин и из боковых дверей выходили с обеих сторон ламы. Вслед за ними шли старшие, все в праздничной одежде. Все останавливались на минуту и опять уходили за кулисы; тем кончилось представление. Это в особенности нравилось азиатским зрителям. Мы пошли дальше, и рассматривали группы дьяволов, как вдруг[183] раздались звуки труб и морских раковин. Эго был знак, возвещающий, что великий лама, оставив свою святыню, вышел посмотреть на цветы. Он проходил мимо нас. Множество лам, исправлявших должность телохранителей, шло впереди его и разгоняло толпу длинными черными кнутиками, очищая ему дорогу. Великий лама -- сан в роде архиепископа шел пешком, в сопровождении высшего клира монастырского города. Этот живой Будда, невидимому лет около сорока, был среднего роста, имел обыкновенное плоское и очень смуглое лицо, без особого выражения. Рассматривая красивые, лица Будды, он должен был сознаться, что они значительно поплатились своею красотою при многочисленных душепереселениях. Его платье было совершенно такое, как у католических епископов; на голове его была желтая митра, в правой же руке он держал жезл с крестообразным знаком; через плечо накинута была шелковая, мантия фиолетового цвета, с застежками на груди, совершенно похожая на хоровую мантию. И по многим другим вещам можно бы доказать большое сходство между католичеством и буддистским культами.
Зрители более обращали взимания на Будду из масла, чем на живого, и первый был действительно несравненно красивее другого; только Монголы выказывали свое благоговение перед ним, складывали руки и нагибали головы, ибо в такой тесноте не могли преклониться до земли.
Когда святой вернулся в свой храм, все предалось необузданному веселию. Начались песни, прыганье, пляски; все теснились, толкались и кричали до такой степени, что это вероятно раздавалось далеко в степи; в этом разъяренном весельи толпа походила на сумасшедших. Чтобы предохранить маслянные произведения, ламы держали около них факелы, к которым никто не смел подойти. Религиозная восторженность народа показалось нам уже чересчур дикою и мы, по предложению Китат-ламы вернулись домой, тем более что было уже довольно поздно.
На другой день от большого праздника не осталось и следа. Барельефы были разбитые и выброшены в ближние лощины, где имя лакомись вороны. Вся эта художественная работа сделана и выставлена была только для одного вечера. -- Ежегодно делаются новые вещи. Вместе с цветами не стало и богомольцев; они молча разбрелись по своим степям.
ГЛАВА XIII.
Предания о чудесном рождении Тсонг-Кабы. -- Его апостольство в путешествие на запад. -- Его свидание с главным ламой Тибета и реформа Буддаизма. -- Дерево десяти тысяч изображений. -- Молитвы и путешествия ко святым местам. -- Ламы и христианство. -- Поездка в Чогортан.
Страна Амдо лежит на юге Ку-ку-Ноора и обитаема восточными Тибетанцами, которые, как пастухи, подобно Монголам ведут кочующую жизнь. Это дикая печальная страна, пересеченная грязно-желтыми горами и лощинами, на которых нет и следа растительности. Только кое-где попадаются долины, поросшие ивами.
По ламским летописям, около половины четырнадцатого столетия, один туземный пастух, по имени Ломбо-Моке разбил здесь свой шатер на краю большой лощины, посреди которой, пробиваясь между скал, протекал ручеек. У пастуха была жена по имени Шингтса-Тсио. Они были бедны; все их имущество состояло в двадцати козах и нескольких яках. Так они жили в этой пустыне бездетно. Однажды Шингтса-Тсио пошла в ложок за водою. Вдруг ей стало дурно и она упала в обмороке на большой камень, исписанный несколькими наречениями в честь Будды Шакджа-Муни. Очнувшись, она почувствовала боль в боку и узнала, что забеременила от этого падения. В год "огненной курицы", т. е. в 1357 г., спустя девять месяцев, у нее родился сын.
Отец дал новорожденному имя Тсонг-Каба, по названию горы у подножия которой он жил уже столько лет. Мальчик имел уже при рождении седую бороду и величественное выражение лица. В его обращения не было ничего детского, и в первые же минуты жизни он заговорил громко и понятно амдоским языком. Он говорил редко но за то речи его были глубокомысленны и мудры. Когда ему было три года, он отказался от света и сделался отшельником. Его отец отрезал ему длинные красивые волосы и бросил их у дверей шатра. Из них выросло дерево, распространявшее вокруг себя приятный запах; на каждом же листе виднелись письменные знаки тибетского священного языка. С тех пор Тсонг-Каба жил в таком строгом уединении, что даже не видался с своими родителями; он удалился в самую[185] глухую страну гор, молился днем и ночью и совершенно предался созерцанию. Притом он много постился, щадил жизнь даже мельчайших насекомых, а мясной пищи не употреблял вовсе.