Страна Амдо была прежде мало известна и не имела никакого значения; но со времени реформы Буддаизма она прославилась во всем ламском мире и многочисленные толпы богомольцев постоянно странствуют к горе, где родился Тсонг-Каба. Мало по малу выстроился там нынешний цветущий город Кунбум, что по тибетски значит: "десять тысяч изображений". Название это относится к дереву, выросшем, будто бы, из волос Тсонг-Кабы, и на каждом листке которого виднеются тибетски письмена. -- Нас спросят, что мы думаем об этом чудном дереве, существует ли оно, видели ли мы его и какие на нем листья?
Дерево "десяти тысяч изображении", существует по сие время. Мы так много слыхали об нем во время нашего путешествия, что очень желали видеть его. У подошвы горы, на которой расположен город, недалеко от главного храма, находятся квадратное пространство, обведенное стеною; по среди его стоит дерево и ветви его видны еще за оградой. Особенно внимательно осматривали мы листья, и были в высшей степени удивлены, увидев на каждом листе отчетливо образовавшиеся тибетские письменные знаки. Они, вечно зелены, иногда светлее, иногда темнее самого листа. Мы подозревали обман со стороны лам, но не могли чего открыть, как тщательно не доискивались. Все знаки были в такой же естественной связи с листьями, как их жилки. Их расположение и место не на всех листьях одинаково; то они в середине, то на краю, то внизу, то по бокам; на молодых не вполне развернувшихся листьях они показываются полуразвитыми. Подобные же знаки виднеются и на коре пня и ветвей, которая лупится, как у платана. Снявши верхнюю кору, на нижней, молодой мы также заметили знаки, но не так ясные и, что всего более поразило нас, -- вовсе не схожие с теми, которые видны на старой коре. Мы со всевозможным тщанием осматривали дерево, не подметим ли какого-либо обмана, но напрасно: тут на самом деле не было подлога.. Пусть другие, более искусные чем мы, объяснят это странное явление; мы ничего более не можем сказать,[189] кроме того, что видели. Многие, быть может будут смеяться над нашим неведением, но справедливость наших слов несомненна.
Дерево десяти тысяч изображений или знаков показалось нам очень старым. Ствол его, который трое людей едва в состоянии обнять, не выше восьми футов; его ветви не подымаются вверх, но расходятся в стороны подобно перьям птичьего хохла и многолистны. Иные сами отпадают от старости и сухости. Листья вечно зелены. Дерево красного цвета и очень приятного коричневого запаха. Ламы говорили нам, что летом, на восьмом месяце, дерево обсыпано большими пунцовыми цветами; также уверяли нас, что нигде нет другого подобного дерева. ( Предание о происхождении этого чудного дерева из волос Тсонг-Кабы напоминает подобное же китайское. Святой схимник, вечно бодрствовавший и молившийся, не мог преодолеть сна, так что иногда глаза его невольно закрывались; в святом гневе он отрезал себе веки и бросил их на землю. Из них, по воле бога, вырос чайный кустарник, листья которого сохранили форму век с ресницами и имеют свойство прогонять сон.
Факт, что дерево десяти тысяч знаков знают единственно в Тибете, напоминает иной подобный случай, описанный Гумбольдтом. В своих Ansichten der Natur, 3-te Ausg., S.168, он приводит знаменитое охромообразное дерево руки Макпальпохиквагунтль Мексиканцев (от macpalli -- распростертая рука), которое зовется Испанцами Arbol de las Manitas. Это Cheirostemon platanodes с сросшимися тычинками, которые выдаются из прекрасных пурпуровых цветов как рука или птичья ножка. "Во всех свободных мексиканских штатах", пишет Гумбольдт, "находится только одно такое дерево, единственный ствол этого вида, переживший много столетий. Думают, что он был посажен здесь лет 500 назад Толукскими царями, привезенный из далека. Место, на котором он стоит, я нашел в 8,280 футов над уровнем моря. Почему нет другого такого дерева? Откуда привезли толукские цари молодую ветвь или семена его? Также удивительно, почему его век в садах Монтэзумы в Гуакстепэке Хаполтэпеке и Истапалапане, остатки которых сохранились еще до сих нор. Удивительно также, что "дерево руки" не вошло в атлас естественных наук, составленный по повелению Незагуалькойотля, царя Тецкука, за полстолетия до прихода туда Испанцев. Уверяют что "дерево руки" ростет дико в лесах Гватемалы".)
Все старания привить его в другом месте остались неуспешны, хотя, ламы разных тибетских и монгольских монастырей много трудились над пересаживанием его в своих странах.
Император Ханг-Ги, будучи однажды в Кунбуме на[190] богомольи, велел выстроить над чудо-деревом серебряный нанес -- главному же ламе он подарил вороную лошадь, которая, как гласит преданье, могла пробежать в день тысячу китайских миль (ли). Лошадь давно околела, но седло ее бережется с большим почтением в одном из храмов и показывается как редкость. Ханг-Ги пожертвовал также большие суммы на содержание 350 лам.
Кунбум поддерживает свою далеко распространенную славу: в нем живут многие ученые и все ламы ведут строгую жизнь. Вообще принято, что лама всю свою жизнь должен учиться, на том основании, что богословские науки неисчерпаемы. Учащиеся разделяются на четыре категории или, по нашему, на 4 факультета, смотря потому, какую отрасль наук кто изберет себе.
Первый факультет -- мистицизма, где преподаются правила созерцающей жизни, разъясняемые примерами из жизни и деяний буддистических святых. Второй факультет -- литургический. Ученикам объясняют религиозные обряды, преимущественно все, касающееся церковной ламайской службы. Третий факультет -- медицинский, посещающие его изучают все четыреста сорок болезней человеческого тела, занимаются ботаникой и приготовлением лекарств. Четвертый факультет -- молитв; он считается самым важным, приносит больше прочих дохода и потому более всех посещаем. Обширные книги, до которым преподают на последнем факультете, разделяются на тринадцать отделов, представляющих столько же степеней в ламайской иерархии. Место, занимаемое учеником в школе или в хоре, определяется курсом теологических книг, которые он прошел. Из множества лам многие уже поседевшие сидят в последних рядах, тогда как молодые но прилежные студенты занимают первые места. Для достижения разных степеней по факультету молитв требуется только изустное знание обширных молитвенников. Когда кандидат считает себя достаточно приготовленным, он представляется своему главному ламе, и подносит ему красивую кату, тарелку с изюмом и несколько унций серебра, соответственно желаемой им степени. Подобные же подарки получают и экзаменаторы.
Перед главным храмом монастырского города находится большой квадратный двор, выложенный весь каменными плитами; стены его украшены исписанными колоннами и статуями. Здесь собираются все, принадлежащие к факультету молитв. Час преподавания возвещается звуком морской раковины, раздающимся[191] далеко в окружности. Все садятся на поле рядами, соответственно своей степени, под открытым небом. Зимою они переносят холод и снег, летом -- жару и дождь; только учителя, сидящие на возвышена, в роде кафедры с навесом, защищены несколько от непогоды. Довольно интересно смотреть на собравшихся тут лам, в, их красных шарфах и желтых шапочках, сидящих так близко друг к другу, что закрывают собою все вымощенное пространство. Когда несколько студентов ответят на заданный всем урок, профессор излагает и разъясняет его; но эти объяснения обыкновенно столь же темны и непонятны, как и самый текст. Никто этим не смущается, потому что учение считается тем более важным и глубоким, чем оно темнее и запутаннее. Пред окончанием лекции один из студентов должен защищать какой-нибудь тезис и каждый имеет право возражать ему. Эти прения напоминают отчасти диспуты средневековых схоластиков. По обычаям Монастыря, витязь становится на плечи побежденных и обносится кругом стен школьного пространства. Однажды Сандара вернулся из школы с торжественным лицом; он окончательно победил на диспуте своего противника в важном вопросе: почему и другие птицы не мочатся. Мы приводим этот факт, чтобы указать ход преподавания. Несколько раз в году является в школу живой Будда и сам разъясняет некоторые запутанные вещи; его изложения и комментарии в сущности не лучше профессорских, но считаются весьма важными и выслушиваются с благоговением. Во всех школах употребляется один тибетский язык, как в разговоре, так и в письме.
Монастырские наказания тяжелы и надзор очень строг. В часы ученья, молитв и хорового пения, блюстители порядка стоят, опираясь на свои железные палки, и зорко следят за благочинием. Никто не смеет разговаривать, или мешать другому; малейшее преступление наказывается, первый раз -- выговором, а при повторении -- смотритель с железною палкою напоминает провинившемуся его вину, не обращая внимания ни на седые волосы, ни на молодость иных шаби. Монастырская полиция состоит из трабантов ламского звания, носящих серые сюртуки и черные шапочки. Днем и ночью они ходят по улицам с длинными кнутами и всегда готовы восстановить нарушенный порядок. Где авторитет трабантов прекращается, преступление наказывается тремя судьями из лам. Вор наказывается изгнанием из[192] монастырского города, после предварительного клеймения щек его раскаленным железом.