Сандара говорил много с другими ламами о христианском учения и скоро обратили внимание на нас, "двух лам Иеговы". И без того мы никогда не падали ниц перед Буддой, молились три раза в день, но не по тибетски, разговаривали между собою непонятным для всех языком и опять-таки знали по тибетски, монгольски и китайски. Нас часто стали посещать и каждый раз гости заводили разговор о религиозных предметах. Но между всеми, с которыми мы познакомились, ни один не был таким скептиков, как Сандара; все истинно веровали и были на самом деле религиозны; многие старательно изучали основные правила христианства. Мы излагали им предмет историческим путем, чтобы отстранить всякие споры. Во время наших дальних и долгих путешествий мы вообще убедились, а в особенности подтвердилось это наше мнение в Кунбуме, что язычников не убедишь одними учеными диспутами; их нужно учить и наставлять.

Частые посещения лам и расположение их к христианской религии не нравились Сандаре и почти невозможно было ладить с ним. Мы поэтому примкнули к нашему соседу, молодому, очень добродушному медику, который знал также несколько по тибетски. Но относительно христианства он был нерешителен, не хотел бросить Буддаизма, молился то Тсонг-Кабе, то Иегове и приглашал нас исполнять вместе с ним его религиозные обряды. Особенно он уговаривал нас участвовать в подвиге в пользу всех путешествующих во всем мире. "Многие путешественники", говорил он, "странствуют по трудным дорогам, в особенности богомольцы и ламы; иногда они от усталости не[198] могут идти дальше и тогда мы посылаем им в помощь бумажных лошадей".

Он пошел в свою келью и принес несколько кусочков бумаги: на каждом был нарисован оседланный скачущий конь.

"Этих лошадей мы посылаем путешествующим", продолжал медик, "завтра именно мы отправляемся на высокую гору, в 30 ли (3 милях) отсюда, помолимся там и разошлем лошадей во все стороны. Ветер уносит их, волею Будды они превращаются в живые лошади и путешественник может сесть на них".

Наш сосед вполне верил в это, прилежно работал всю ночь, стараясь приготовить их как можно более и на завтра, не смотря на мятель и вьюгу, отправился еще с несколькими ламами. Вечером он вернулся весь прозябший, но радуясь тому, что буря разнесла его лошадей во все концы. Для этого доброго дела назначен 25-ый день каждого месяца, но каждому предоставлено помогать таким образом путешественникам, или нет. За то в другом молебствии, бывающем каждого 28-го числа, должны непременно участвовать все ламы. Наш медик предсказал нам беспокойную ночь и был прав: наш сон прерван был раздающимся над нами, будто бы в воздухе, шумом и гулом, постоянно усиливавшимся. Мы наскоро оделись и вышли из кельи; старый Акайэ сидел на дворе и молился на четках. Он вызвал нас влезть на плоскую крышу дома; сделав это, мы были поражены необыкновенным зрелищем. На всех домах укреплены были на шестах красные фонари; ламы, одетые по праздничному, в желтых шапках, сидели на крышах и медленно пели молитвы. На нашей крыши мы нашли медика, Китат-ламу и его шаби, поющих усердно. Бесчисленные фонари, с красным, фантастически сверкающим светом, раздающееся на крышах духовное пение 4000 лам, к тому же звуки труб и морских раковин -- все это производило необыкновенное впечатление.

Акайэ объяснил нам, что этими молитвами прогоняют злых духов. "В былое время" говорил он, "бесы часто появлялись в этой стране: люди и животные от них заболевали, коровы не давали молока; они пробирались даже в кельи лам и нарушали храмовое пение. Ночью они толпами собирались в близком овраге, кричали и стонали не человеческим голосом. Наконец один благочестивый монах придумал эти ночные молитвы и с тех пор не стало более злых духов; если же некоторый и[199] появится, то он не причинит большого вреда; да и без того он ничего не может сделать доброму ламе".

Вдруг пение на крышах утихло, и раздались звуки труб; ударили в колокола, послышались протяжные звуки морских раковин, били в барабаны, все в диком беспорядке и с тремя промежутками. К тому же все 4000 лам заревели вдруг, как дикие звери и подняли несносный крик. Тем кончилось молебствие; фонари потухли, ламы возвратились в кельи и все опять успокоилось.

Мы пребывали в Кунбуме уже более трех месяцев. Буддистское духовенство было к нам расположено, начальство благоволило; но мы не исполняли одного пункта устава относительно одежды, и строго соблюдаемого всеми. Чужой лам, остающийся в Кунбуме лишь короткое время, может одеваться как хочет. Но кто долго имеет сношения с монастырем и желает остаться тут на продолжительное время, должен носить ламское платье а именно: красный сюртук, маленькую куртку без, рукавов, красный шарф и желтую шапку.

Раз начальник, наблюдавший за порядком и имевший право наказывать за преступления, послал сказать нам, чтобы мы одевались по предписанию. Мы ответили, что мы не Буддисты и потому не обязаны носить духовное платье Кунбума; если однако нельзя делать исключений, то мы готовы оставить монастырь. Через несколько дней Самдаджемба вернулся с пастбища с нашими тремя верблюдами и как раз во время. Мы получили вторичное побуждение. Посол объявил, что исключение не может быть допущено; но начальству очень жаль, что наша "возвышенная и святая вера" не дозволяет нам носить предписанную одежду, и так как оно желает видеть нас вблизи, то и предлагает нам переехать в Чогортан, где можем одеваться как нам угодно.

Мы часто слыхали об этом маленьком монастыре, находящемся только в полумили от Кунбума; это летнее местопребывание студентов медицины, которые перед наступлением осени собирают по горам лечебные травы. В остальное время года большая часть домов необитаемы; только немногие ламы остаются здесь, чтобы вести уединенную, созерцательную жизнь, и эти живут в пещерах скал.