"Ака, не можешь ли ты нам рассказать, от кого произошли эти три большие семьи?"
"Ламы, хорошо знающие старину, рассказывают, что сначала жил на земле только один человек. Он не имел ни дома, ни шатра, потому что тогда зима не была холодна и лето не жарко; тогда не было бури, ни снега, ни дождя, чай рос дико на горах и стадам нечего было опасаться хищным зверей. У этого человека были три сына; все они жили у него очень долго, питаясь молоком и плодами. Наконец, доживши до глубокой старости, он умер. Дети не знали, что делать с трупом отца, советовались между собою, но не могли согласиться. Один хотел похоронить его в гробу, другой -- сжечь, третий -- положить на вершине высокой горы. Наконец они решили разделить труп на трое; каждый[206] взял свою часть и потом они разошлись. При разделе старший получал голову и руку; от него происходит Китайская семья. Оттого его род прославился в искусствах и ремеслах; все Китайцы смышленны, хитры и продувны. Второй сын получил грудь: от него происходят Тибетане, народ храбрый и смелый не боящийся смерти и непокорный. Младший сын получил нижние части тела: от него происходят Монголы. Вы долго путешествовали по восточным степям и должны сказать, что Монголы просты и робки; они не имеют ни головы, ни сердца. Их главное качество то, что они твердо держатся в стременах и хорошо сидит на седле. Теперь вы знаете, почему Монголы хорошие всадники, Тибетане -- смелые воины, а Китайцы -- ловкие купцы". Чтоб отблагодарить старика, мы рассказали ему историю Адама, о потопе, Ное и его трех сыновьях; это очень удивило его, ибо он никогда не мог и подумать, что земля так велика.
В Чогортане мы имели довольство во всем; мы получали молоко, масло, сыр и даже дичь с тех пор, как познакомились с одним охотником и сказали ему, что Гушо (этим почетным именем величают в Тибете лам) из западных стран едят зайцев и всякую дичь. Он подарил нам зайца, к большему изумлению одного ламы, который, увидя у нас "черное мясо", начал проклинать охотника. По здешним обычаям, лама, употребляющий в пищу зайцев, выгоняется из монастыря без дальних рассуждений. Мы объяснили ламе, что дичь можно есть как и всякое другое мясо, не оскверняя святости и охотник торжествовал. Каждое утро мы получали зайца, платя за него сорок сапэк; таким образом эта вкусная мясная пища обходилась нам гораздо дешевле чем приторная ячменная мука. Раз мы купили серну за триста сапэк, т. е. около тридцати копеек, и печь наша топилась каждый день. Мы имели тоже довольно дикой зелени. Весною, как только покажется зелень, стоит порыть пальцем и тотчас находишь множество кореньев; они длинны и тонки как пырейные; на них находятся шишковатые наросты, содержащие сладкую мучнистую массу. Хорошо вымытые и вареные с маслом они составляют очень вкусное блюдо. Другое блюдо, столь же вкусное, мы делали из растения, очень распространенного, но мало оцененного у нас, а именно из папоротника; его нужно рвать когда он очень молод и не развернут; тогда он вкусом походит на спаржу. Простая крапива не менее вкусна и заменяла нам шпинат. С месяц мы ели эту зелень; когда[207] сделалось теплее мы собирали по горам землянику а в долине белые шампиньоны.
В этой стране холода стоят очень долго и растения показываются медленно и поздно. В Июне выпадает еще снег и ветер так суров, что нужно ходить в тулупе. В начале июля наступает сильная жара, дожди льют непереставая и когда солнце выйдет из под облаков, то из земли появятся теплые пары. Сначала они видны на холмах и в долине, потом сгущаются, подымаются выше и становятся так густы, что затемняют дневной свет. Когда они наполнят воздух так, что образуют облака, то подымается южный ветер и опять польет дождь. Эта погода стоит недели две и земля находится как бы в брожении; животные почти постоянно лежат, люди чувствуют какое-то изнеможение и тошноту. У Си-фанцев эти две недели называются -- временем земных паров. Когда они пройдут, трава очень быстро вырастает, горы и долины покрываются зеленью и усеяны цветами.
Наши верблюды также будто переродились; старая шерсть вылезла, они стали очень безобразны. В тенистом месте они дрожали и ночью мы должны были покрывать их войлоками. На пятый день показалась новая шерсть; это был очень нежный, краснобурый пушок и теперь некрасивые животные стали гораздо лучше; через две недели шерсть отросла по прежнему и они, имея хороший корм, скоро поправились; кроме того мы им давали ежедневно довольно соли. Выпавшую верблюжью шерсть мы променяли частью на ячменную муку, из остальной же свили веревки. Один лама обратил наше внимание на то, что путешествуя по Тибету, нам понадобятся веревки и научил нас делать их. Самдаджемба смеялся и не помогал нам, пока мы не сказали ему, что святой Павел не только был апостолом, но и кожевником. Тогда он начал прясть и сделал очень хорошие узды и недоуздки.
Летом многие ламы из Кунбума прогуливались в Чогортане и часто навещали нас. Особенно приходило сюда множество монгольских лам, которые и разбивали своя небольшие шалаши на берегу реки или на близких холмах. Они проживали тут по нескольку дней в совершенной независимости, по домашнему, не стесняясь церемониями и обрядами монастыря; они жили как номады в степи, играли и бегали как дети и боролись об заклад, по монгольским обычаям. Любовь к кочевой жизни[208] проявлялась у них так резко, что они несколько раз в день переносили шатры с одного места на другое. Иногда они оставляли их совершенно пустыми, забирали с собою котлы и ведра, уходили с веселыми громкими песнями, взбирались на высокие горы, варили там чай и возвращались только поздно вечером. В Чогортан приходили еще другого рода ламы, обыкновенно еще до рассвета. Они носили на плечах ивовые корзины, но искали не землянику или шампиньоны, а собирали испражнения стад Си-фанцев. Мы их обыкновенно называли навозниками или арголо-ламы, от монгольского слова аргол, означающего навоз, годный для топлива. Ламы, собиравшие арголы, обыкновенно принадлежали к разряду тех, которым скитанье по долинам, равнинам или горам нравилось более, чем сидеть за книгой. Они делятся на компании и работают под руководством одного начальника. К вечеру всякий приносил добычу целого дня в общий склад, расположенный на скате горы или в долине. Там навоз хорошо перемешивали, разделяли на небольшие кучки, в виде кирпича, сушили и складывали в высокие кучи, которые покрывали толстым слоем навоза; зимою арголы отвозили в Кунбум для продажи.
В Монголии, где очень мало лесов и топлива, арголы вещь немаловажная; по качеству они разделены на четыре сорта. Самым лучшим считается аргол козлиный и овечий. В нем большое количество тугого вещества, дающего на самом деле не обыкновенно сильный жар. Тибетане и Монголы употребляют его для металлических работ; железный прут очень скоро накаливается в нем до красна. По сгорании этого рода аргола остается стекловидная, прозрачная масса; она зеленого цвета, тонка, ломается как стекло и похожа на пемзу. Когда в таких арголах нет посторонних примесей, то они вовсе неоставляют золы. Второй сорт составляет верблюжий аргол; он горит большим пламенем и скоро, но не дает такой жары, как первый, потому что в нем мало вязкого, тугого материала. -- Третий сорт коровий аргол; он горит легко, когда сух, дает мало дыму и составляет обыкновенное топливо в Монголии и Тибете. -- Четвертым сортом считается лошадиный навоз; так как он получается от непережевывающих животных, то в нем находится много солом он дает густой дым и быстро горит, почему преимущественно годится для раскладывания огня.
Обитатели чогортанской долины, казалось бы, живут в[209] совершенном спокойствии; но на самом деле они в постоянном, опасении перед разбойниками, которые именно в 1842 году произвели здесь большие опустошения. Они напали на страну совершенно неожиданно, были вооружены ружьями и угнали стада, когда бессильные против огнестрельного оружия пастухи разбежались. Разбойники подожгли шатры, огородили захваченную скотину и взошли в монастырь. Все ламы разбежались, только схимники остались на своих скалах. Истуканы Будды были сожжены, плотины разорены, Чи-коры или молитвенные мельницы разломаны. Еще три года спустя видны были следы опустошений и храм Будды, стоявший у подножья горы, не был еще отстроен.
Когда весть об этом дошла до Кунбума, в монастырском городе произошло большое волнение; ламы подняли тревогу, вооружились и поспешали в Чогортан. Но они пришли уже поздно; разбойники скрылись, угнав стада Си-фанцев. С тех пор пастухи всегда на стороже: они вооружились и ежедневно высылают розыщиков. В Августе месяце, когда мы спокойно сидели в чогортанской кельи и вили веревки, вдруг пронесся слух, что ожидают разбойников и много рассказывали об угнанных стадах и сожженных шатрах. Монастырское правление сочло нужным послать в Чогортан одного из начальных лам, с 20-ю студентами факультета молитв, для оказания помощи в случае нужды. Они пришли сюда, созвали пастухов и сказали им, чтобы они ничего более не боялись. На другой день взошли на высокую гору, раскинули там шатры, и молились с пением и музыкою; так проведи они два дня, произнося в промежутках разные заклинания. Наконец они выстроили но горе маленькую пирамидку, выбелили ее и выкинули на ней флаг с тибетскою надписью. Устроив эту "пирамиду мира", ламы сложили шатры и возвратились в Кунбум, твердо убежденные, что теперь разбойники не могут причинить никакого вреда. Пастухи были другого мнения и оставили это место со всем своим имуществом. Но мы остались спокойно в Чогортане, зная, что когда пастухи угнали стада, нам нечего опасаться нападения разбойников.
Но вскоре Чогортан опять оживился; в Сентябре прибыли сюда медики, упражняться ботаникою; одни жили в домиках, другие раскинули шатры в тени монастырских деревьев. Каждое утро они вкупе молились, пили чай, ели ячменную муку и, подобрав сюртуки, уходили в горы в сопровождении учителей; каждый студент нес с собою обитую железом палку и маленький[210] топор, с боку же у них висела кожаная сумка с мукою; иные косили котлы, ибо экскурсии продолжались всегда до позднего вечера. Они возвращались с большими ношами кореньев, веток и трав и часто должны были защищаться от верблюдов, которые с алчностию порывались за ароматическими травами. Это ботанизирование продолжалось, около восьми суток; дней пять они употребили для разбора собранного. На четырнадцатый день каждый студент получал маленький гербарий; большая же часть собранных растений оставалась собственностью факультета; на пятнадцатый день они устроили праздник, пили чай с молоком и ячменной мукой, ели здобные пироги и баранину. Собранные в Чогортане лекарства поступают в общую аптеку Кунбума; там сушат их при умеренной температуре, толкут в порошок, и вкладывают в красные, бумажные мешочки с Тибетскими надписями. Богомольцы дорого платят за эти лекарства; каждый Монгол запасается ими, потому что верит слепо во все, что делается в Кунбуме. В его Степях находятся конечно те же растения, но что значат они в сравнении с теми, которые растут в родине Тсонг-Кабы?