Мы чувствовали себя в первые дни несколько одинокими, не имея никаких знакомых; но мало по малу мы приобретали их, хотя не между дружиною посланника, путешественников и купцов; мы познакомились с четырьмя ламами, из которых двое были из Тибета, один из областей затибетских и наконец четвертый из государства торготского. По дороге они рассказали нам свои довольно интересные приключения.
Трое Тибетан были учениками верховного ламы, именем Алтэре, захотевшего выстроить в окрестности Ла-Ссы храм, который превосходил бы все остальные громадностью и великолепием. Он велел ученикам своим разойтиться по всем странам и собирать подаяние на благочестивое предприятие. Трое наших[219] знакомых, провожая учителя, Отправились на север и проникли до царства Торгота, лежащего у самых границ России. По дороге они заходили во все монастыри, ко многих князьям и собрали большие суммы, ибо лама Альтэре имел рекомендательные письма от самого Тале-ламы, от Банджана-Рембучи и от главных лам всех знаменитых монастырей Тибета. В Торготе один богатый монгольские лама подарил им свои многочисленные стада и сам присоединился и ним, так что теперь их было пятеро. Из Торгота они взяли на восток, ходили от одного племени к другому, и стада их лошадей, быков, овец и верблюдов постоянно увеличивались. Так они достигли Хальхаса, пробыли, довольно долго в Великом Куране и потом направились на юг к Пекину, продав дорогою стада свои. Пробыв несколько месяцев в столице Китае, они южною Монголиею поехали в Кунбум, где за усердное служение божественному делу почитались святыми и были представлены ученикам в пример благочестия. Альтаре лама горел желанием вернуться в Ла-Ссу, чтобы взяться за свое предприятие, и был очень рад, что мог присоединиться; к тибетскому посольству, не подвергаясь опасности быть ограбленным Колосами. Но здесь постигло его неожиданное обстоятельство. В Си-нинг-фу прибыл курьер с письменным повелением императора на имя главного мандарина города, войти в сношение с начальником кунбумского монастыря, чтоб он арестовал ламу Альтэре. Доказали будто, что он обманщик, который три года уже, обирает всех, показывая поддельные письма. Императорское повеление было исполнено и лама Альтаре чрез провинцию Ссе-Чуэн отправлен в Ла-Ссу, чтобы предать его суду верховного владыки. Собранные же им деньги были удержаны в пользу Тале-ламы.
Четыре ученика его пошли далее с посольством, имея при себе пятьдесят восемь великолепных верблюдов. Они оставались в недоумении, не зная, был ли учитель их святой или обманщик. То они произносили имя его с благоговением, то плевали, вспоминая его; особенно упрекал себя торготский лама, что подарил все свое состояние такому ненадежному человеку.
Эти четверо молодых лам были отличные люди и хорошие спутники; они рассказывали нам много интересного. За то мы имели много неприятностей с нашим новым погоньщиком Шараджамбэулем. Мы сначала считали его славным малым, но оказалось, что он был большой плут. Мы нашли у него два[220] кожаных меха с водкой из Кан-Су, стоющей очень дорого, которую он стащил. Имя собственника написано было на обоих мехах тибетскими буквами. Шараджамбэул нагло уверил, что Будда послал их ему в подарок. Но мы заставили его передать оба меха посланнику, дабы тот возвратил их кому они принадлежат. Чанак-Кампо оценил такую честность и расхвалил ее. Нос тех пор лама-погонщик возненавидел нас и вредил нам где только мог.
Спустя пять дней после переезда через Пугайн-Гол, мы без всяких препятствий переправились через Тулейн-Гол узкую, тихую речку, и проехали мимо монастыря, до тла разрушенного разбойниками; в нем обитали только крысы да летучия мыши. В окружности мы встретили нищих, пастухов, просящих милостыню. На другой день китайские солдаты возвратились домой, к величайшей радости тибетских купцов, которые говорили, что теперь будут спать спокойно и не бояться ночного воровства.
15-го Ноября мы оставили прекрасные долины Ку-ку-ноора и пришли в землю Монголов тсайдамских. По той стороне реки местность совершенно переменяется. Все становится печально и дико, земля суха и камениста и только изобилует селитрянным пластом. Природа не остается без влияния на жителей: все они задумчивы и угрюмы, язык их очень груб и в нем так много гортанных звуков, что другие Монголы с трудом понимают их. На этой сухой почве едва где ростет и трава; тем чаще встречается каменная соль и бура. Вырывают ямы от 2-3 футов глубины; в них собирается соль, кристаллизуясь и очищаясь сама собою. Тем же образом добывают буру, которую Тибетане отвозят в большом количестве и продают золотых дел мастерам; она употребляется при плавке металлов. Для верблюдов и яков соль эта была лакомством.
Двое суток пробыли мы в стране Тсайдаме, собирая силы для скорейшего перехода через нездоровую гору Бурхан Бота. В три часа утра мы тронулись, а в девять достигли ее. Уже снизу видны были выступающие из нее вредные испарения. Все ели чеснок с солью и потом начали взбираться на гору. Через некоторое время ни одна лошадь не могла более нести всадника: все слезли и медленно шли вперед; скоро все побледнели, делалась дурнота и подкашивались ноги. Ляжешь на землю, встанешь, сделаешь несколько шагов и опять ляжешь. Таким разом совершается переход через Бурхан-Боту. Великий[221] Боже, это ото за мученье! Чувствуешь, что лишаешься сил, голова кружится, все члены как бы вывихнуты, становятся тошно, как при морской болезни, а между тем должно пересилить себя, идти дальше и еще постоянно погонять животных, которые также на каждом шагу припадают и не хотят вставать. Часть каравана из предосторожности осталась в котловине, где пары не были так густы, а остальные поспешно взбирались на вершину, чтобы не задохнутся в воздухе, напитанном углекислым газом. Мы присоединились к последним и могли вверху свободно вздохнуть. Спуск с горы был уже ни почем и мы быстро раскинули шатры в здоровой равнине. На Бурган-Ботской горе замечательно то странное явление, что вредные газы выходят из нее только на северо-восточной стороне; по другой же их нет. Люди из свиты посла рассказывали нам, что при ветре пары едва заметны, но в хорошую, тихую погоду очень густы и опасны; этот газ тяжелее воздуха, и он густеет на поверхности земли, носится над ней, пока сильный ветер не разобьет и не разнесет его. Мы переходили гору при тихой погоде, и припадая к земле, дышали гораздо труднее, чем сидя на лошади; на них мы почти не ощущали зловредных паров. По причине газа трудно также развести огонь: арголы не дают пламени, а только дымятся. Бурхан-Бото значит по монгольски; "кухня Бурхана"; последнее же слово однозначуще с Буддой.
Ночью выпал большой снег и вредный газ совершенно исчез на северо-восточной стороне горы. Но этот переход был только предвестником других трудностей, которые пришлось испытать нам несколько дней позже, при переходе через гору Шуга. На нее мы взобрались легко, но спускаться было очень трудно; животные на каждом шагу западали по брюхо в снег, и многие скользали в пропасти. Острый, пронзительный ветер дул нам на встречу, метая в лицо клочья снегу. По примеру других путешественников мы сели на лошадей задом и пустили им узду. Многие отморозили лицо, уши и нос, г-на Габэ постигла та же участь. Внизу мы уставили палатку и хотя совсем окоченели, должны были однакож искать арголов под снегом. К счастью мы скоро нашли топливо и, бросив в котел три куска льду, скоро получили если не кипящую, то покрайней мере теплую воду. Мы всыпали туда тсамбу, поели эту кашицу, и, укутавшись в шубы и одеяла легли спать. На другое утро монгольские солдаты оставили нас, потому что были уже вне Монголии, на границе[222] переднего Тибета. -- Со времени перехода чрез Бурган-Боту никто более не пел и не смеялся; все были молчаливы и печальны.
С горы Шуга начался для нас целый ряд усилий и страданий. Снег, ветер, и холод ежедневно становились сильнее, и в такую ненастную погоду мы должны были проходить и без того уже скучные тибетские пустыни, Местность постоянно возвышалась, растительность совершенно исчезла, стужа сделалась не выносимою и смерть начала свою жатву в караване. Животным недоставало воды и корма, их силы истощались и ежедневно оставляли мы по нескольку на дороге. По немногу дошло и до людей. Несколько дней спустя мы ехали уже как бы по кладбищу: на каждом шагу попадались скелеты людей и животных. К довершению несчастий и г. Габэ наболеть как раз в то время, когда нужно было собрать все силы, чтобы подвигаться вперед. Ему нужен был отдых, теплота и подкрепляющая пища, а мы могли предложить ему только ячменную муку, чай и снежную воду; он присужден был сидеть на верблюде и переносить страшный холод. И еще целые два месяца предстояло ехать среди жестокой зимы.
В первых числах Декабря мы были у знаменитой цепи гор Байэн-Карат, тянущейся с Юго-востока на северо-запад между рек Гоонг-Го и Кин-ша-Кианге; Обе реки текут сначала параллельно по обеим сторонам горы, а потом расходятся в противуположные стороны: одна на север, другая на юг. Обе текут по Китаю с запада на восток, сходятся, чем ближе к устью и впадают в Желтое море. Место где мы переходили Байэн-Каратскую цепь, лежало недалеко от источника Желтой реки; оно осталось влево и было до него не более двух дней езды. Но мы не были в состоянии предпринять такую экскурсию. Гора до самой вершины высоко была покрытое снегом и нам угрожали лавины. Река замерзала и мы переправились: одни на лошадях, другие пешком, держась за хвосты своих животных. Г-н Габэ очень страдал при этом. На другом берегу мы нашли корм для скотины и остановились там на несколько дней; лед ближнего небольшого озера снабжал нас водою и так как останавливаются здесь все караваны, то мы нашли вдоволь арголов.