За большой долиной Байэн-Карата мы пришли к берегам Муруй-Уссу, т. е. "реки делающей повороты". Так называют реку при ее источниках; дальше -- Кин-ша-Кианг "река с золотым песком"; входя в Китайскую провинцию Ссе-чуэн она зовется Янг-тсэ-Кианг или "голубая река". Переходя эту[223] замерзшую реку, мы заметили издали множества точек; когда же подошли ближе, то эти точки оказались замерзнувшими быками: их было более пятидесяти. Только; готовы торчали над льдом, но он был так прозрачен, что формы тела видны были как сквозь стекло. Коршуны и вороны ужо выклевали им глаза.
В степям переднего Тибета часто попадается дикий рогатый скот, особенно в горах. Летом он сходит в долины, к ручейкам и рекам, а зимою остается на вышине, довольствуясь снегом и скудною, очень жесткою травою. Эта скотина большого роста, имеет красивую черную и длинную шерсть, хорошие крепкие рога. Охотники не отваживаются выйдти противу этих диких смелых животных, разве если застают их по одиночке и имеют при себе огнестрельное оружье. Если бык не падает от первого выстрела, он бросается на охотника. В здешних горах и мы раз увидели одного; лижущего соль в ложке окруженном скалами. Восемь, человек с ружьями стали на возвышении и восемь выстрелов вдруг посыпались в него. Бык поднял голову, мотал ею во все, стороны, чтоб узнать, откуда налетели пули и не видя неприятеля, с страшным ревом побежал в долину.
В этой части Тибета также очень часто встречается Джиггетай или дикий мул. Нам попадался он почти ежедневно. Он такой же величины, как обыкновенный, но живей и поворотливей; на спине у него красная шерсть, по бокам она светлее, а под брюхом совсем белая. Но толстая голова обезображивает его красивое туловище. Дикий мул ходит всегда с поднятой головою и навостренными ушами; на бегу он вдыхает ноздрями холодный воздух и поднимает хвост. Ржание его звучно, громко и дрожащее. Лучший монгольский или тибетский охотник не в состоянии поймать его на лошади; его поджидают у водопойла и стреляют. Мясо его очень вкусно, а кожа идет на сапоги. Джиггетая нельзя сделать ручным; даже жеребята его, выросшие вместе с лошадиными, не привыкают к людям. Ничем не заставить их нести кладь или всадника и при первом случае они бегут в степь. Сначала Джиггетай казался нам не так диким: он часто подбегал к лошадям каравана и даже пасся вблизи шатров; но как только приближался человек, он тотчас убегал. Мы видели там также много рысь, диких коз, оленей и козерогов.
Перейдя Муруй-Уссу, караван наш разделился. Все, имевшие[224] верблюдов, в том числе и мы, поехали вперед; а яки, идущие медленнее, отстали; да и без того скудные пастбища заставили бы разделаться наш громадный караван: даже и наш верблюжий должен был разбиться на меньшие части по той же причине. Как только разрознилось целое, все разъехались небольшими группами. Так мы проходили по самым высоким из доступных для людей стран гористой Азии. И в этой высоте две недели дул нам в лицо сильный северный ветер. Холод был так жесток, что мы и в полдень едва согревались; остальное же время мы проводили в постоянном страхе -- замерзнуть. Кожа на лице и на руках давно уже растрескалась.
Утром, перед выездом, мы пили чай и закусили кое-что, а потом до самого вечера не брали в рот ничего горячего. На дорогу мы всякое утро приготовляли несколько шариков из муки и чая, и завернув их в согретые платки, прятала за пазуху. Мы надевали на себя всю свою одежду, именно: толстую шерстяную куртку, куртку из лисьего меху, сюртук на барашках и большой овечий тулуп. Но, не смотря на то, целые две недели мерзли наши шарики из тсамбы на груди. Они превращались во вязкую ледяную массу, которую мы должны были глотать, чтоб не умереть с голода. Скотина также не мало терпела от скудного корма и усталости, но еще больше от холода. Верблюды и яки переносили его легче, чем лошади и мулы, которые все погибли бы, еслиб мы не покрывали их войлоками и не укутывали им головы верблюжей шерстью. Но, не смотря на всю заботливость, многие все-таки замерзли.
С верблюдами были опять другие затруднения. Нам часто приходилось переправляться через реки, конечно, по льду. Неуклюжие верблюды не умеют ходить по нем и мы должны были насыпать сверху песок и всякий сор или нарубать лед. Потом, взяв верблюда за повод, мы переводили одного за другим. Но если который-нибудь поскользнулся и упал, то требовалось большое усилие, чтобы поднять тяжелое животное. Прежде всего нужно было разгрузить его, потом притащить к берегу и разослать там ковры и одеяла, на которых мог бы он подняться. Но иногда уже было поздно: животное окоченело и пришлось оставить его в пустыне.
Нечего и говорить, что при таких обстоятельствах все путешественники приуныли и были печальны. Часто приходилось оставлять на дороге замерзших, хотя еще живых людей. Раз наши[225] животные очень утомились и мы отстали от главного каравана. В стороне, недалеко от дороги, мы увидели человека, сидевшего на камне, с опущенной на грудь головой, со свисшими по бокам руками; он не шевелился и походил на мраморную статую. Мы звали его издали -- он не отвечал. Подойдя к нему, мы узнали молодого ламу, часто навещавшего нас. Его лицо побелело как воск, открытые глаза казались стеклянными; на носу и губах висели льдинки. Он ничего не говорил и мы сочли его мертвым. Но вдруг он страшно закатил глаза и бессмысленно смотрел на нас. Несчастный замерз; его спутники бросили его. Это нам показалось жестоким; мы укрыли его одеялами, посадили на мула Самдаджембы и взяли с собою. Так мы довезли его до ночлега и, устроив шатер, отыскали его спутников. Услыхав о нашем поступке, они бросились перед нами на землю; но когда мы вернулись с ними в наш шатер, молодой лама уже не был в живых.
Более сорока человек, еще живых, но уже замерзших, оставлено тогда в пустыне и погибло таким грустным образом. Караван не покидал замерзших, пока оставалась надежда на их сохранение; но когда они уже не могли ни пить, ни есть, ни сидеть на лошади или верблюде, тогда оставляли их на произвол судьбы. Такою печальною смертью погибали они! Какое ужасное зрелище! -- Перед замерзшим ставили чашку ячменной муки -- последний знак сострадания! Коршуны и вороны уже следили за верною добычею.
К сожалению, и г-ну Габэ постоянно становилось хуже; в особенности вредил ему острый северный ветер. Он не мог уже ходить: его руки, ноги и лицо отмерзли, губы посинели, глаза потухли и он едва держался на лошади, Мы, укутав его в одеяла, крепко увязали на верблюде; остальное же предоставили Провидению.
Однажды днем, едучи долиною, мы увидели на вышине, недалеко от нас, двух всадников.