"Да", ответил атаман, "все Колосы знают его"; при том он соскочил с лошади, отвязал саблю от пояса и, передавая ее купцу, сказал: "Вот тебе моя любимая сабля: мы сражались с тобою и потому с этой поры, где бы мы ни встретились будем считаться братьями". Тибетанец взял саблю и взамен подарил атаману красивый лук с стрелами, купленный им в Пекине.[227]

Теперь все остальные Колосы также подошли к нам и пили чай; они были очень любезны и мы вздохнули свободно. Между разговором они спрашивали про хальхасских Монголов, которые убили, год тому назад, трех их товарищей, за что они хотели отомстить им при первом случае. Зашел также разговор о политике. Колосы объяснили, что они большие друзья тибетского Талэ-ламы, но отъявленные враги китайского императора; поэтому-то они и препятствуют проходу послания в Пекин. Император совсем не стоит того, чтоб Талэ-лама дарил его. За то на обратном пути никто не беспокоит посольство, потому что тогда император пересылает подарки Талэ-ламе, что совершенно справедливо.

Наконец Колосы уехали и мы, после спокойно проведенной ночи двинулись на другой день дальше.

И так, эта опасность миновала. Но вот начали мы приближаться к цели Тант-Ла -ских гор. Наши спутники полагали, что на тех высотах больные наши, в том числе и г. Габэ, умрут, а здоровые перенесут большие трудности. Шесть дней сряду мы карабкались по горам: одна цепь сменялась другою, поднимаясь все выше и выше. Наконец мы пришли в высокую равнину, без сомнения, одну из высочайших в мире. Снег был так тверда что представлял как бы снежную землю: он скрипел под ногами, после которых однакож не оставалось никаких следов. Только в некоторых, местах попадались кусты из тонкой остроконечной зелени, крепкой как железо, но не ломкой. Ею можно было бы легко заменить иголки для сшивания матрасов: но, не смотря на то, голодные животные щипали эту траву, при чем, разумеется, изранили себе морды до крови.

На краю этой величественной вышины мы видели под собою шпицы и холмы нескольких горных цепей. Никогда еще не представлялось нам более великолепное и восхищающее зрелище. Двенадцать дней путешествовали мы по Тант-Ла-ским высотам, но ни разу не имели дурной погоды; атмосфера была чиста, солнце светило нам ежедневно и его лучи все-таки умеряли в некоторой степени холод. Но воздух на этих ужасных высотах очень редок. Большие коршуны постоянно сопровождали караван, который почти каждый день оставлял им добычу; и ваш малый черный мул также достался им. Но г. Рабэ не только не умер, а напротив, горный воздух так благоприятно[228] подействовал на него, что он даже окреп и совершенно выздоровел. Все опять ободрились и не теряли надежду.

Спуск с горы был не менее труден, чем всход, потому что скат Тант-Ла очень длинен и крут. Четыре дня шли мы по гигантской лестнице, в которой каждая ступень состояла из целой горы. У подножия мы нашли богатые минеральные источники: между страшными скалами природа соорудила множество водоемов, в которых вода кипела как в котле. Во многих местах она пробивается сквозь щели утесов и лучеобразно прыщет во все стороны. В некоторых котловинах вода так сильно кипит, что периодически образуются на их поверхности водяные столбы, которые, несколько поднявшись, собственною тяжестью опять упадают. От этих ключей постоянно подымаются пары, образуя легкие белые облачка; все источники богаты серою. Воды стекают в небольшую долину, где образуют речку, текущую по золотисто-желтым кремням. Горячая вода однакож не долго продолжает свой путь, ибо уже за полчаса от источника она замерзает. В тибетских горах очень много таких источников: врачи пользуются их целебною силою и часто назначают их своим пациентам.

От Тант-Ла-ских гор до самой Ла-Ссы местность все больше и больше понижается; холод уменьшается сообразно углублению в страну, трава становится выше и сочнее. На одной равнине нашли мы отличные пастбища и остановились там на два дня из сожаления к нашим отощавшим и усталым животным. На другое утро мы увидали всадников, во всю прыть скакавших к нам. Нас обнял страх и мы поспешили в шатер нашего тибетского купца Рале-Чембе, говоря, что на нас опять нападают Колосы. Но купцы остались спокойно на своих местах и смеялись "Садитесь и пейте с нами чай", сказали они, "здесь нам уже нечего опасаться Колосов; эти всадники -- люди смирные. Мы опять приближаемся к населенной местности; за теми холмами находится много шатров; вы видели верховых пастухов".

Купцы были правы. Пастухи вскоре поехали к шатру Рале-Чембы, предлагая нам масло и свежую говядину. Седла их похожи были на мясную полку с бараньим и козлиным мясом. Мы купили восемь бараньих замороженных окороков, которые хорошо могли сохраниться во время дороги. В обмен мы дали им пару старых пекинских сапогов, прибор для огня и седло нашего маленького мула, также сделанные в Пекине Тибетане,[229] особенно кочующие, весьма ценят пекинские произведения. Поэтому многие купцы, едущие вместе с посольским караваном, надписывают на своих тюках: " пекинские товары ". Пастухи в особенности спрашивали пекинский табак. Но г. Гюк восемь дней тому назад покончил весь свой запас, остальные же не нюхали.

Уже два месяца прошло как мы питались одним чаем и овсяного мукою, и потому нам очень хотелось поесть баранины, приправленной чесноком. Но только что мы взялись было за жаркое, как вдруг услышали крик: Ми-ион, ми-ион -- "огонь". В один миг мы выбежали из шатра. Трава загорелась в равнине, где мы остановились и огонь распространялся с удивительною быстротою. К счастию, помощью большого количества войлоков, мы могли его не допустить к шатрам; поэтому огонь принял другое направление и чрезвычайно быстро распространялся далее. Прежде всего нужно было позаботиться о спасении верблюдов, которые не бегут от огня, как это делают лошади и волы, а глупо смотрят в него. Мы старались угнать их в сторону, но скоро сами окружены были огнем. Не помогало даже, что мы били верблюдов: они оставались совершенно равнодушными и их скорее можно было убить, нежели сдвинуть с места.

Огонь наконец охватил шерсть на их ногах и мы должны были тушить его войлоками. Таким образом мы успели спасти трех верблюдов, у одного же волосы совершенно сгорели а кожа превратилась в уголь. В короткое время от пастбища, имевшего около получаса езды в длину, и четверть в ширину, остался один пепел. Несчастие это однакож кончилось еще довольно благополучно: еслиб огонь охватил черные шатры, мы бы поплатились жизнью. Сгоревший верблюд не мог уже служить нам, кроме того сгорела значительная часть наших припасов и в последнее время все находились на полупорциях.