Страны, которыя мы встрѣчали на югъ отъ Кіанг-Тза, показались намъ не такъ холодными и менѣе безплодными, чѣмъ тѣ, черезъ которыя мы проходили прежде. Поверхность земли имѣетъ замѣтный склонъ. Мы были еще постоянно окружены горами, но онѣ теряли уже мало по-малу свой дикій и печальный видъ; болѣе не видно было этихъ угрожающихъ формъ, этихъ гигантскихъ массъ гранита съ обрывистыми и перпендикулярными утесами. Большія травы и лѣса являлись со всѣхъ сторонъ; животныя становились многочисленнѣе; все говорило, что мы быстро подвигаемся къ климату, болѣе-умѣренному. Однѣ только вершины горъ сохраняли свои снѣжные и ледяные вѣнцы
Спустя четыре дня послѣ нашего отъѣзда изъ Кіанг-Tзa, мы прибыли на берега Кин-Ша-Кіангъ, рѣки съ золотымъ пескомъ {Эта рѣка около своего источника носитъ монгольское названіе Муруи уссу, извилистая рѣка. Въ теченіи своемъ черезъ Китай и при устьѣ она называется Янг-тше-Кіангъ, рѣка -- дочь моря. Европейцы называютъ ее Синею Рѣкою. }, которую мы переѣзжали уже по льду съ тибетскимъ посольствомъ, за два мѣсяца до прибытія въ Лассу. Посреди живописныхъ равнинъ Китая, эта великолѣпная рѣка съ особенною торжественностью катитъ свои синія воды; но между горами Тибета она безпрерывно стремится, падая внизъ широкими потоками на дно пропастей и долинъ, съ чрезвычайной силою и шумомъ. Мѣсто, гдѣ мы встрѣтили эту рѣку, было сжато двумя горами, обрывистые бока которыхъ перпендикулярно упирались въ ея берега и тѣмъ дѣлали ложе ея узкимъ, но чрезвычайно-глубокимъ. Воды стремились съ быстротой, производя глухой, заунывный шумъ.
Время-отъ-времени видны были плывущіе огромныя льдины, которыя, увлеченныя тысячами водоворотовъ, съ трескомъ разбивались объ острые утесы.
Часовъ шесть ѣхали мы по правому берегу Кин-Ха-Кіанга. Около полудни прибыли въ небольшую деревню, въ которой нашли все необходимое для переправы. Караванъ помѣстился на четырехъ большихъ плоскихъ лодкахъ, и мы вскорѣ очутились на противоположномъ берегу. Неподалеку отъ рѣки, при входѣ въ узкую долину, находилась станція Тшу-Па-Лунгъ. Мѣстный дгеба представилъ вамъ на ужинъ прекрасную свѣжую рыбу, а дли ночлега отвелъ комнату, закрытую отъ всякаго вѣтра, и толстые тюфяки, набитые волосомъ мускусныхъ оленей.
На другой день мы ѣхали по берегу небольшой рѣчки, которая соединяется съ золотоносною рѣкою. На сердцѣ у насъ было веселѣй обыкновеннаго, потому -- что намъ объявили, что въ тотъ же день мы достигнемъ восхитительной страны. Дорогою мы смотрѣли но сторонамъ, съ безпокойнымъ любопытствомъ; время-отъ-времени подымались на стременахъ, чтобъ посмотрѣть съ высоты, но картина не спѣшила принять поэтическій видъ. По лѣвую сторону у насъ постоянно была та же рѣка, а по правую -- высокая гора, мрачная и прорытая во всѣхъ направленіяхъ глубокими разсѣлинами; группы бѣлыхъ тучь, гонимыя рѣзкимъ вѣтромъ, скользили по ея скатамъ и образовывали передъ нами темный туманный горизонтъ.
Около полудня караванъ остановился на развалинахъ, чтобъ выпить чашку чаю и съѣсть пригоршню цамбы; потомъ мы влѣзли на вершину горы, и съ высоты этой огромной обсерваторіи любовались направо великолѣпною равниной Патхамъ {Батхангъ по-тибетски -- Долина Коровъ. }. Мы были перенесены вдругъ и какъ бы волшебствомъ въ страну, представлявшую нашимъ глазамъ всѣ прелести растительности самой богатой и самой разнообразной. Въ-особенности поразительна была противоположность: съ одной стороны страна безплодная, мрачная, гористая и почти постоянно пустынная; съ другой же, напротивъ, свѣжая, цвѣтущая равнина, гдѣ многочисленные сельскіе жители на плодородныхъ поляхъ занимались обработкою земли и другими хозяйственными работами. Китайскій "дорожникъ" говорилъ: "Кантонъ Батхангь прекрасная равнинна въ тысячу ли длиною, достаточно орошаемая ручейками и источниками; небо тамъ ясное, климатъ пріятный и все тамъ веселитъ сердце и взоры человѣка". Мы н а скоро спустились съ покатости горы и продолжали путь въ настоящемъ саду, посреди цвѣтущихъ деровь и зеленыхъ, засѣянныхъ сарачипскимъ пшеномъ, полой. Пріятная теплота мало-по-малу стала проникать въ наши жилы и вскорѣ мы почувствовали всю тяжесть нашихъ мѣховыхъ одеждъ. Болѣе двухъ лѣтъ мы не имѣли испарины, и намъ казалось страннымъ чувствовать теплоту, не сидя передъ огнемъ.
Въ окрестностяхъ города Батхангь гарнизонные солдаты были выстроены въ шеренгу, чтобъ отдать военную почесть примирителю государствъ, котораго, закутаннаго въ глубинѣ паланкина, пронесли по рядамъ, далеко невоинственнымъ образомъ. Тибетское населеніе, находившееся все на ногахъ, сопровождало караванъ до хорошенькой китайской пагоды, назначенной намъ для жилища. Въ тотъ же вечеръ мандарины китайскаго гарнизона и великіе ламы города пришли къ намъ съ почтеніемъ и поднесли мясо быковъ и барановъ, масло, муку, свѣчи, рисъ, орѣхи, виноградъ, абрикосы и многія другія произведенія страны.
Городъ Батхангъ великъ и очень-многолюденъ. Жители его, кажется, живутъ въ довольствѣ. Ламы въ немъ чрезвычайно-многочисленны какъ и въ другихъ тибетскихъ городахъ. Главнѣйшее жилище ламъ, которое называется великимъ монастыремъ Ба, имѣетъ настоятелемъ одного Кхампо, который получилъ свою духовную власть отъ ласскаго Далай-ламы.
Временная власть Далай-ламы кончается въ Батхангѣ. Границы Тибета, въ собственномъ смыслѣ, были опредѣлены въ 1726 году вслѣдствіе войны, бывшей между Тибетцами и Китайцами. За два дня до прибытія въ Батхангь встрѣчалъ васъ на вершинѣ горы Манг-Лингъ, каменный памятникъ, объяснявшій, что было опредѣлено въ ту эпоху между ласскимъ правительствомъ и пекинскимъ, насчетъ границъ. Теперь же страны, лежащія отъ Батханга на востокъ независимы отъ Лассы. Онѣ управляются Ту-ссеемъ (въ родѣ феодальнаго владѣтеля, вначалѣ утвержденнаго китайскимъ императоромъ и признающимъ еще понынѣ и его власть). Эти мелкіе владѣльцы обязаны являться въ Пекинъ каждые три года и приносить дань императору.
Мы оставались въ Батхангѣ три дни. Болѣзнь нашего вожатаго, Ли-Куо-Нгана была причиной этой остановки. Усталость отъ долгаго путешествія такъ разстроила бѣднаго мандарина, что онъ былъ почти въ отчаянномъ положеніи. Лучше всего было бы для него воспользоваться прекраснымъ климатомъ Батханга, а караванъ отпустить продолжать свой путь. Друзья его совѣтовали ему сдѣлать это, но онъ не согласился и хотѣлъ продолжать путешествіе, стараясь убѣдить себя въ неважности своего недуга. Что касается до насъ, то мы находили положеніе его такимъ опаснымъ, что почитали нашею обязанностью воспользоваться отдыхомъ и спокойствіемъ, которымъ наслаждались въ Батхангѣ, чтобъ серьёзно поговорить съ нимъ о его душѣ и о вѣчности. Разговоры, которые мы вели съ нимъ дорогою, достаточно уже просвѣтили его въ главныхъ истинахъ христіанства. Оставалось только привести его въ ясное сознаніе своего положенія и убѣдить въ необходимости открыто и опредѣлительно вступить на путь спасенія. Ли-Куо-Нганъ былъ совершенно съ нами согласенъ. Онъ находилъ, что наши доводы были какъ нельзя справедливѣе. Говорилъ самъ съ большимъ краснорѣчіемъ о непрочности и краткости человѣческой жизни, о суетности свѣта, о неисповѣдимости судебъ Божіихъ, необходимости спасенія, о истинѣ христіанской религіи и объ обязанности каждаго человѣка принять ес. Онъ говорилъ намъ обо всемъ этомъ чрезвычайно-умно и трогательно. Но когда дошло дѣло до заключенія, до дѣйствія, словомъ, когда нужно было объявить себя христіаниномъ, все разстроилось. Онъ непремѣнно хотѣлъ возвратиться въ свое семейство, и сперва отказаться отъ мандаринства. Всѣ представленія наши объ опасности, которой онъ себя подвергалъ, откладывая это великое дѣло, были безполезны.-- "Пока я маргаринъ императора", говорилъ онъ:-- "я не могу быть слугою Царя небеснаго." Мысль эта такъ глубоко вкоренилась въ его умѣ, что не было средствъ разувѣрить его.