Оставивъ Батхангъ для того, чтобъ продолжать путь на востокъ, мы должны были нѣсколько времени идти прямо на сѣверъ, потому-что изъ Ціандо ровно двадцать дней шли мы постоянно по направленію на югъ. Чтобъ найдти нѣсколько безопасную переправу черезъ большую рѣку Кин-Ха-Кіангъ, караваны принуждены бываютъ дѣлать довольно-значительный обходъ.
Первый день нашего путешествія изъ Батханга былъ рядомъ самыхъ пріятныхъ ощущеній, потому-что, при умѣренной температурѣ, мы шли черезъ мѣста самыя разнообразныя, самыя живописныя. Узкая тропинка, по которой мы пробирались, постоянно была окаймлена ивнякомъ и цвѣтущими гранатовыми и абрикосовыми деревьями. Зато на слѣдующій день опасности и непріятности прежняго пути возобновились. Намъ предстояло перебраться черезъ гору, чрезвычайно-высокую, на вершинѣ которой снѣгъ и сѣверный вѣтеръ сильно насъ безпокоили. Это было настоящее противодѣйствіе сибаритству, которымъ мы наслаждались въ умѣренной и цвѣтущей долинѣ Батханга. У подошвы горы снѣгъ замѣнился проливнымъ, холоднымъ дождемъ, промочившимъ насъ до костей. Къ довершенію несчастія, мы должны были провести ночь въ жилищѣ, крыша котораго во многихъ мѣстахъ была пробита и тѣмъ давала свободный доступъ дождю и вѣтру; но мы такъ ослабѣли отъ усталости, что это обстоятельство нисколько не помѣшало намъ крѣпко заснуть. На другой день мы проснулись въ грязи; одѣяла наши совершенно промокли, а тѣло такъ окостенѣло отъ холода, что мы принуждены были сильно тереть себя льдомъ, чтобъ привести кровь въ движеніе. Грязная деревушка, въ которой находилось это отвратительное жилище, называется Та-Со.
Выходя изъ долины Ta-Со, по узкому ущелью, мы поднялись на равнину, заваленную снѣгомъ; оттуда вошли въ великолѣпный лѣсъ, самый красивый, какой только встрѣчался намъ въ тибетскихъ горахъ. Сосны, кедры и терновникъ, переплетаясь въ немъ своими могучими вѣтвями, образовали зеленый сводъ, непроницаемый для солнца, и который лучше спасаетъ отъ дождя и снѣга, чѣмъ домы въ Та -Со. Вѣтви и стволы этихъ огромныхъ деревъ покрыты толстымъ слоемъ мха, оканчивающимся чрезвычайно-тонкими волокнами. Когда этотъ волокнистый мохъ молодъ, тогда онъ красиваго зеленаго цвѣта; но когда состарѣется, то чернѣетъ и очень-похожъ на длинныя пряди грязныхъ и нерасчесанныхъ волосъ. Ничего нѣтъ оригинальнѣе и фантастичнѣе подобныхъ старыхъ сосенъ, покрытыхъ множествомъ волосъ, висящихъ съ ихъ вѣтвей. Колючій терновникъ, встрѣчаемый въ тибетскихъ горахъ, замѣчателенъ своимъ удивительнымъ развитіемъ. Въ Европѣ онъ никогда не превышаетъ роста кустарника, а тамъ доходитъ до размѣровъ огромнаго дерева. Если въ вышину не достигаетъ роста сосны, то оспариваетъ у нея толщину ствола и превосходитъ богатствомъ и обиліемъ листьевъ.
Путь въ этотъ день быль дологъ и утомителенъ. Когда мы пришли на станцію Самба перемѣнить свои вьючный скотъ, уже царствовала глубокая ночь. Ложась спать, мы вдругъ замѣтили, что изъ конвоя недоставало у насъ одного Тибетца, того самаго, который исправлялъ должность нашего слуги. Тотчасъ принялись искать его по всей деревнѣ, но тщетно, и рѣшили, что онъ заблудился въ лѣсу. Первою мыслью было послать его отъискивать: но въ темную ночь, какъ можно найдти человѣка въ такомъ огромномъ и густомъ лѣсу? Удовольствовавшись тѣмъ, что всѣ собрались на вершинѣ сосѣдней горы, начали мы кричать и развели большой огонь. Около полуночи, отставшій путешественникъ, почти умирающій отъ усталости, показался изъ лѣсу. Онъ несъ на спинѣ сѣдло своей лошади, которая, найдя, вѣроятно, путь слишкомъ-долгимъ, признала за лучшее лечь посреди лѣса, не желая болѣе вставать. Возвращеніе этого молодаго человѣка обрадовало всѣхъ и каждый отправился отдыхать.
На другой день поднялись поздно. Пока жители Самба приводили лошадей и вьючный скотъ для каравана, мы отправились немного погулять и взглянуть на страну, въ которую пріѣхали ночью. Деревня Самба состоитъ изъ трехъ десятковъ домиковъ, построенныхъ изъ грубыхъ камней и худо оштукатуренныхъ, по-большой-части, грязью. Видъ деревни печаленъ, но окрестности довольно-веселы. Два ручейка, одинъ съ запада, другой съ юга, текутъ подлѣ самой деревни и служатъ началомъ рѣки, катящей свои прозрачныя воды черезъ огромный лугъ. Маленькій деревянный мостикъ, окрашенный въ красную краску, стада козъ и длинношерстныхъ быковъ, рѣзвящіяся на пастбищахъ, лебеди и дикія утки, удящіе свой завтракъ у берега подъ, нѣсколько гигантскихъ кипарисовъ, разбросанныхъ тамъ и сямъ, даже самый дымъ, подымавшійся изъ тибетскихъ хижинъ и тихо относимый вѣтромъ вдоль сосѣднихъ холмовъ -- все придавало жизнь и прелесть этой картинѣ. При этомъ небо было совершенно-чисто и ясно; солнце, поднявшееся ужь немного надъ горизонтомъ, обѣщало намъ прекрасный день и пріятную теплоту.
Мы возвратились домой, продолжая тихимъ шагомъ свою прогулку. Караванъ былъ устроенъ и готовъ пуститься въ дорогу. Скотъ быль уже навьюченъ; люди, подобравъ платья и, съ бичами въ рукахъ, собирались садиться на лошадей, мы прибавляемъ шагу... и тотчасъ же пришли на мѣсто.
-- Зачѣмъ вы торопитесь? сказалъ намъ одинъ китайскій солдатъ -- Ли-Куо-Нганъ, еще не готовъ; онъ не отворялъ еще своей комнаты.
-- Сегодня, отвѣчали мы -- не будетъ большихъ горъ; погода прекрасная, ничто не помѣшаетъ отправиться намъ немного попозже... Впрочемъ, поди доложи мандарину, что караванъ готовъ...
Солдатъ отворилъ дверь и вошелъ въ комнату Ли-Куо-Нгана. Но въ ту жь минуту возвратился, блѣдный съ вытаращенными глазами. Ли-Куо-Нганъ умеръ! сказалъ онъ тихимъ голосомъ. Мы тотчасъ отправились въ его комнату и увидѣли несчастнаго мандарина, лежащаго на постели, съ полуоткрытымъ ртомъ, стиснутыми зубами и глазами сомкнутыми смертью. Мы положили руку ему на сердце -- грудь его тихо подымалась. Въ немъ былъ еще слабый остатокъ жизни, но не было никакой надежды спасти его. Умирающій лишился всѣхъ чувствъ; онъ издалъ еще нѣсколько стоновъ и испустилъ послѣднее дыханіе. Вода изъ больныхъ его ногъ прилила къ груди и задушила его.
Въ этотъ день караванъ не выступалъ въ путь; скотъ былъ разсѣдланъ и выпущенъ на пастбище; потомъ солдаты, составлявшіе конвой, устроили все необходимое, по законамъ китайскимъ, чтобъ донести тѣло своего мандарина до его семейства. Мы не будемъ входить въ подробности касательно этихъ приготовленій, потому-что все, относящееся до нравовъ, обычаевъ и китайскихъ церемоній, будетъ помѣщено въ своемъ мѣстѣ. Упомянемъ только, что покойный быль завернутъ въ огромную простыню, подаренную ему живымъ буддою Джаши-Лумбо: эта бѣлая пелена была вся покрыта тибетскими изрѣченіями, изображеніями будды, напечатанными черной краской. Тибетцы и другіе поклонники Будды имѣютъ неограниченную вѣру въ эти печатныя пелены, раздаваемыя Далай-Ламою и Будшу-Рембучи; они убѣждены, что тѣ, которые будутъ въ нихъ завернуты послѣ смерти, непремѣнно получатъ счастливое переселеніе.