Въ поэтической техникѣ своей Георге придерживается духа всѣхъ нѣмецкихъ поэтовъ, которые, за малыми исключеніями, лишь изрѣдка пользовались перечисленными формами, какъ это дѣлаетъ, напримѣръ, въ Россіи самый совершенный изъ ея современныхъ поэтовъ -- Валерій Брюсовъ. Внѣшній обликъ произведеній Георге и Брюсова представляетъ собой кое что общее: оба, какъ въ высшей степени мужественные поэты (оба пламенные почитатели Давта), любятъ заканчивать строки своихъ стихотвореній именами существительными, въ противоположность женственнымъ поэтамъ, охотно помѣщающимъ въ концѣ строчекъ глаголы; оба патетичны въ своей страстности, Георге болѣе изъ душевной внутренней потрясенности, Брюсовъ -- болѣе изъ внѣшней, нѣсколько холодной эротики (но не сексуальности, какъ думаютъ нѣкоторые); оба преклоняются передъ суровымъ и непреложнымъ закономъ творчества, повелѣвающимъ имъ итти все дальше и дальше... и требующимъ постоянно все новой крови и постоянной жертвы: vide cor tuum; оба -- пилигримы въ странѣ мученій, оба не романтичны въ рѣзкой оцѣнкѣ современности; оба должны были почти пересоздать родной языкъ, для того чтобы найти эту характерную для нихъ металлическую звучность; оба начали сознательной художественностью въ противовѣсъ нехудожественной эпохѣ, оба побѣдили въ борьбѣ, сдѣлавшись избранными учителями молодежи; оба -- трагики, съ той разницей только, что Георге переживаетъ свою трагичность, Брюсовъ же самъ конструируетъ ее, и потому Георге -- творецъ новыхъ сокровищъ жизни, Брюсовъ -- творецъ лишь новыхъ сокровищъ искусства; Георге -- этикъ, творящій будущее, Брюсовъ -- эстетикъ, отвратившійся отъ жизни. (Можно построить еще слѣдующія противоположенія: утвержденіе у одного и отрицаніе у другого, строительство и разрушеніе, руководительство и описаніе -- и все сводится къ конечному противоположенію между ноуменами и феноменами).

Поэтому, хотя раньше я и сказалъ: "здѣсь и вездѣ важно только одно: форма -- все, красота -- одна, лишь предположенія мѣняются, потому что всякій поэтъ творитъ свое слово изъ новой радости и новой муки, соотвѣтственно своей душѣ, великій глаголъ, великій тонъ, по которому мы узнаемъ его", но въ данномъ случаѣ положеніе это требуетъ нѣкоторой перефразировки или ограниченія. Ибо: форма бываетъ двухъ родовъ. Даже и въ этой статьѣ многое различное мы называли однимъ и тѣмъ же именемъ. Одинъ разъ подъ формой мы понимали установленную, традиціонную, метрическую схему стихотвореній. Съ другой стороны -- мы употребляемъ слово "форма" для обозначенія образа художественнаго произведенія, внѣшняго образа, созданнаго внутреннимъ ритмомъ -- въ данномъ случаѣ мы имѣли въ виду только послѣднее. Иногда оба эти понятія сливаются въ одно, когда внутренній ритмъ (мысли, образы, фигуры) тожественны съ внѣшнимъ размѣромъ (напримѣръ, въ терцинахъ Данта, сонетахъ Платема), но возможность этой тожественности ограничена лишь стихотвореніями. Однако же мы называемъ формой и одну гармонію внутренняго ритма произведенія съ внѣшнимъ его обликомъ. Внутренній ритмъ каждаго произведенія зависитъ отъ трехъ условій: отъ природныхъ свойствъ воспринимающаго, подходящаго къ предмету (индивидуальность), во-вторыхъ, отъ степени волненія, съ которой онъ воспринимаетъ предметъ (переживаніе) и въ третьихъ -- отъ разстоянія между переживаніемъ и центральнымъ пунктомъ внутренней страсти (радіусъ, соединяющій окружность съ центромъ). Ясно, что только первое условіе -- величина постоянная, два другихъ, зависящія отъ него, величины измѣняющіяся. Внѣшній обликъ произведенія получаетъ отпечатокъ этихъ трехъ величинъ: 1) индивидуальности творящаго, 2) его взволнованности переживаніемъ, 3) его удаленія отъ переживанія (разстоянія), притомъ -- въ слѣдующемъ порядкѣ: изъ взволнованности, выступающей для насъ изъ произведенія, мы узнаемъ, какое значеніе поэтъ придаетъ переживанію, а отсюда -- индивидуальность творца. (Слѣдуетъ замѣтить, что при позднѣйшемъ облеченіи въ форму какого нибудь переживанія, поэтъ большею частью беретъ нѣсколько большее разстояніе, чѣмъ оно было въ дѣйствительности, -- почему, мы надѣемся выяснить въ другомъ мѣстѣ). Когда нѣсколько поэтовъ говорятъ объ одномъ и томъ же событіи или переживаніи, оно остается во всѣхъ случаяхъ однимъ и тѣмъ же, все же остальное (предположенія) измѣняется, и потому рѣшающимъ моментомъ для всякаго поэта является его форма. Потому и сказано: форма -- все, красота -- одна. Ибо красота вещей и жизни не измѣняется, мѣняются только души воспринимающихъ ее: души художниковъ и поэтовъ.

Ясно ли теперь, что красота поэта есть форма, которую онъ придаетъ вещамъ и переживаніямъ? Понятно ли, почему Шекспиръ и Прево д'Экзиль, Клеменсъ Брентано и Джелаль-эдъ-динъ-Руми похожи другъ на друга? Не въ произведеніяхъ своихъ, а жизнью, вызвавшей эти произведенія: потому что красота вещей всегда одна... Кто видѣлъ жизнь, кто хоть разъ жилъ ярко и напряженно, въ комъ часто трепетала страсть отъ ея прекрасныхъ бурь, тотъ легко найдетъ пути ко всякому Ширазу этихъ удивительныхъ, одаренныхъ высшей милостью людей, каковы художники и поэты, которыхъ часто, по понятному заблужденію, называютъ богами.

И такъ же точно всякій, въ комъ есть живая душа и кто способенъ испытывать волненіе, легко найдетъ пути къ произведеніямъ великаго поэта, о которомъ мы говорили. Холодные же, трезвые люди, способные воспламеняться только тѣлесной страстью, никогда не поймутъ Георге, потому что имъ ничего не вѣдомо о таинственномъ призывѣ Великой Судьбы:

Черезъ адъ, черезъ рай

Все впередъ поѣзжай,

Если хочешь найти Эльдорадо. *

* Изъ Эдгара По, переводъ Бальмонта

Статья эта рисуетъ намъ творчество Георге отраженнымъ въ зеркалѣ великаго искусства. Цѣль ея -- посредствомъ анализа произведеній найти путь къ синтезу; ея задача -- скорѣе вступительный панегирикъ, чѣмъ литературная критика. Въ слѣдующей статьѣ мы опредѣлимъ мѣсто Георге въ современной литературѣ, разберемъ его второстепенныя произведенія, которыхъ не коснулись здѣсь (прозаическихъ и переводныхъ), познакомимъ съ историческимъ ходомъ его развитія. Кромѣ того дадимъ основательный очеркъ о школѣ, основанной Георге, имѣющей въ качествѣ первыхъ его учениковъ Гофмансталя и Жерарди и до сихъ поръ не утратившей своего значенія, такъ какъ въ настоящее время въ Германіи нѣтъ ни одного молодого поэта, который бы не былъ обязанъ всѣмъ Георге.

-----